— Не у всех же гениальные способности, как у тебя! —ответила Елена с иронией.

— Ты закопалась в своих тетрадках с таким видом, как будто спасаешь Отечество… -решил он продолжить в том же духе.

— А у тебя, от учебы я слышала психоз приключился? Странно — хотя до того как раз двойки пошли? Двойки — это очень похвально. Выучишься на… на золоторотца* или трактирного попрошайку! -не осталась в долгу сестренка.

— Ведь что всего смешнее, — произнес с не очень понятным раздражением Сергей: — мы если зубрим, так по крайней мере знаем, что это — идиотское занятие; а вы, гимназистки, не просто зубрите: вы священнодействуете! Вокабулы надо выписать — священнодействие; затвердить глупую страничку из вашей дурацкой педагогики — опять священнодействие; рассмотреть ножки у инсекта в лупу — тоже священнодействие! И во всем так… Какое-то… насекомое священнодействие! И бессмысленное вдвойне! Изучаете науку зубристику! -весело прокомментировал он. Мы хоть можем стать чиновниками, адвокатами или там докторами — а девчонке — участь домашней рабыни мужа ну или учительницы в народной школе за двадцать пять целковых, — это было уже из прочитанной в гимназии статьи о положении женщины.

Елена слегка повела плечом и молча приподняла брови, как бы изумляясь циничным мыслям брата. Она —как не понимал реципиент, но догадывался с высоты своего полувека попаданец — давно составила себе вполне определенные взгляды на все в жизни и так упорно закоренела в этих взглядах, что все слова, поступки, мысли, противоречащие им, заранее осуждались ею, как ничтожные и вредные глупости. Она давно решила, что надо закончить учебу с медалью, что воротничок должен быть абсолютно чистым, талия затянута в корсет, волосы гладко причесаны, что, сидя, не следует класть ногу на ногу, что ходить по вечерам одной — неприлично, вмешиваться в чужие дела бестактно; что от отца надо держаться подальше; что тетка —болтунья, а Сергей — вздорный мальчишка, с которым лучше не связываться. Заковав себя в такие принципы как в броню, она сделалась неуязвима для колкостей и упреков и всегда отлично знала, что надо говорить, делать, и как вести себя. Жизнь впрочем может легко пробить этот виртуальный доспех… Потерпи семья крушение — и вчерашняя гордячка-гимназистка окажется на панели — как уже немало бывших дворянок и курсисток. Или умрет в нищете от чахотки. Но пока что у нее все хорошо…

И сейчас вот Елена презрительно молчала, сжав тонкие губы и подбирала листки черновиков…

— Я уверен, что загорись сейчас дом, провались крыша, умри на твоих глазах человек, — ты не оторвешься от своих тетрадок… -добавил Сергей зачем-то.

— Какой надоедливый мальчишка! — наконец вымолвила Елена как будто отмахивалась от мухи, взяла тетради и вышла с видом боярыни перед холопами.

Но едва она вышла, мысли попаданца из грубо-насмешливых сделались тоскливыми.

«Эх, как все уныло!» — пронеслось у него. Терпи брат -тебе тут жить! Всю жизнь!

Вспомнив, что он еще не поздоровался с хозяйкой, а как бы то ни было -надо отыгрывать аборигена — Сергей направился в гостиную, откуда слышались голоса Лидии Северьяновны и тетки, и остановился у двери, прислушиваясь к разговору.

— Так это… -многозначительно -презрительная пауза — Павел Петрович изволил прийти за ним?

— Он, он… Взял билет и пошел. Я уж удерживала его, Лида, да и бессмысленно -ты же знаешь: разве он кого-нибудь послушается? Упрям как осел!

— Он, конечно, пошел только для того, чтобы показать, какой он примерный отец, — сказала Лидия Северьяновна, и в голосе ее ясно прозвучала недобрая нота.

— Какой уж примерный! Один грех с ним. Как выпьет, так и пойдет колобродить…- сокрушенно констатировала тетушка.

— Значит, он в гимназию явился в пьяном виде? Прелестно!.. Скоро из-за него нельзя будет никуда на глаз показаться. Боже, когда ты меня избавишь от этого человека?

— Да уж истинная правда! — подхватила тетка с воодушевлением. — Добрый он человек, да уж и несносный! Твержу, твержу ему: «Не ходи, не компрометируй семью, — ведь у тебя дочь-невеста», — так вот нет же! Ну, уж пил бы у себя дома, в своей берлоге, если слабость такая, — а то захмелеет и пойдет чудить. Уж такой человек, такой неглижёр, что, хоть кого ни возьми, из терпенья выведет!

— Здравствуйте, матушка, — произнес он, вступая с поклоном в гостиную.

— Здравствуй, — кивнула ему мать.

Память подсказала что полагалось бы поцеловать ее но… Она не очень любила целоваться, а попаданец тем более не хотел целовать эту чужую ему женщину. Тетка, при появлении Сергея отчего то смутилась.

— Так я пойду, Лидочка, приготовлю барышням чай? Вон, уж они, кажется, пришли, — прибавила она, заслышав на антресолях девичий звонкий говорок и смех. — К Еленушке пришли приятельницы.

— Да, да, приготовь им, пожалуйста, всё сразу, чтобы потом не мешать их занятиям.

— Знаю я их занятия! Соберутся: «хи-хи-хи» да «ха-ха-ха»! А потом плачут что уроков не выучили или по ночам сидят за книгами!

Она торопливо вышла из комнаты, подмигнув мимоходом Сергею, как заговорщица. Через минуту наверху уже слышался пронзительный хохот и веселые восклицания подружек сестры.

«Может совратить какую гимнастку — в смысле гимназистку? Как старом романе… У Бунина что ли? Еще помню была книга где юную дворянку родной дядя трахнул…» -снова промелькнуло у него на тему «клубнички». *

Сергей остался вдвоем с (не) матерью. Оба молчали. Лидия Северьяновна вздохнула и в изнеможении закрыла глаза. Сергей смотрел на нее и все пережевывал мысль, что эта женщина — чужая ему. Она не его мать… У него тут вообще нет семьи… И плоть его — не его… И дети которые у него когда-нибудь допустим родятся — будут не его, а тела…

А сейчас перед ним — чужая бледная самолюбивая и упорная дама из высшего провинциального общества -ни больше ни меньше.

«Вот Елена лет через пятнадцать станет точно такою», — думал он, рассматривая её.

И правда: те же правильные, красивые, холодные черты лица, те же маленькие, белые руки, с отделанными старательно ногтями, та же тонкая, стройная фигура и светлые, равнодушные глаза; только у Елены нет морщинок и выражения усталости на лице. Прежнему Сергею мать всегда казалась каким-то сфинксом: он никак не мог понять — что она чувствует? О чем думает… да и думает ли? Попаданцу же это было безразлично.

— Что ты так уставился на меня? —с неудовольствием заметила Лидия Северьяновна, взглянув мельком на сына.

— Ничего… так…

— Это очень дурная манера: вытаращить глаза и смотреть на кого-нибудь в упор!

Она опять вздохнула и, откинувшись на спинку кресла, закрыла глаза. Лицо ее как будто говорило: «Как мне все надоело! Как все тяжело и скучно!»…

— В каком виде отец приходил сегодня за тобой в гимназию? -решила она сменить тему.

— В обыкновенном, -процедил Сергей

— То есть в пьяном? Кажется, это давно его обычный вид?

— Нет… бывает и хуже… -неопределенно бросил он.

Лидия Северьяновна брезгливо сморщилась.

— Ну да Бог ему судья… — произнесла она и откинулась на спинку кресла с таким видом, точно объявляла монаршью аудиенцию оконченной.

Звякнул колокольчик и в переднюю вошел господин лет около сорока, гладко стриженный, чисто выбритый, прямой как палка, с желчным выражением лица, низким лбом и холодными умными глазами. Память реципиента подсказала что это старинный друг семьи, присяжный поверенный Владимир Николаевич Скворцов. А в душе шевельнулась унаследованная от Сурова глухая злоба к нему.

— Здравствуй, Сергей, — процедил он. Рад видеть тебя бодрым и во здравии!

Скворцов был человек обычного облика, немалого большого роста, худощавый, но сильный и довольно красивый по этому времени. Серо желтые как у хищной птицы, глаза, острый нос с заметной горбинкой, напоминавший клюв ястреба. Усы у него были аккуратные, нафабренные, с концами, вытянутыми в ниточку. Весь он был какой-то холенный, щеголеватый и безупречно аккуратный, носил цветную жилетку, цепочку с массивными брелоками на обозначившемся пузе и распространял вокруг себя запах одеколона, крепкого табаку и крахмала. Идеальный провинциальный денди…