Он глубоко вдохнул, и на площади не было слышно ничего, кроме его дыхания и биения тысяч сердец.

— Я люблю тебя, Света!

Эти слова прозвучали не как робкое признание, а как манифест. Как акт освобождения.

— Я люблю не Лилианну! Не избранную! Не героиню романтического фэнтези! Я люблю тебя! Библиотекаря из другого мира! Женщину, которая спасает королевства с помощью логистики и управленческих отчетов! Женщину, которая может усмирить дракона словом, а Темного лорда – психоанализом! Я люблю твой цинизм! Твою практичность! Твою ярость! Твою усталость! И ту бездну нежности, что ты прячешь ото всех, но показываешь мне!

Он говорил, и каждый его слово было гвоздем, вбиваемым в гроб старого мира. Он не просил. Он не умолял. Он провозглашал.

— И я не откажусь от этой любви! Не ради спасения мира! Не ради долга! Ни ради чего! Потому что наша любовь… наша настоящая, живая, непредписанная любовь… она и ЕСТЬ настоящее спасение! Она – та самая сила, что может заполнить пустоту! Не слепое следование букве, а искреннее чувство, идущее от сердца!

Он закончил. Он стоял внизу, запыхавшийся, с горящими щеками и сияющими глазами, глядя на женщину на балконе. Абсолютная тишина царила на площади. Даже пустота на горизонте, казалось, замерла, прислушиваясь.

И тогда случилось нечто.

Света, не выпуская руки принца, сделала шаг к краю балкона. Ее лицо было залито слезами, но это были слезы очищения. Она смотрела на Сайруса, на этого скромного архивариуса, который только что перевернул все ее представления о нем и о мире, и улыбалась. Это была не улыбка Лилианны. Это была улыбка Светы – широкая, немного неуклюжая, сияющая настоящей, ничем не сдерживаемой радостью.

— Я… — начала она, но слова застряли у нее в горце.

Но говорить было не нужно. Ее улыбка, ее слезы, ее рука, все еще сжимающая руку принца – не как возлюбленная, а как союзник – говорили сами за себя.

А потом тишину разорвал одинокий, но твердый голос. Это была Мария. Она вышла вперед, рядом с Сайрусом, и, глядя на Свету, крикнула:

— И я люблю Марка! И мы не хотим, чтобы наша любовь была всего лишь строчкой в книге!

И как по сигналу, голос Марка, громовой и уверенный, поддержал ее:

— Да! Мы боремся за наше право любить!

И еще один голос. И еще. И еще. Сначала робко, потом все смелее. Не крик толпы, а отдельные голоса, признающиеся в своем неповиновении сценарию. В своих настоящих чувствах. В своей воле.

И пустота... дрогнула. Это был не звук и не движение. Это было ощущение, пронзившее каждого, — словно гигантская ледяная гора, давившая на душу, на мгновение вздохнула и отступила на дюйм. Ее безмолвный гул сменился звенящей, хрустальной тишиной. И в самой сердцевине небытия, там, где еще секунду назад была лишь слепота, вспыхнул и погас один-единственный, дрожащий квант цвета. Цвета летнего неба, который кто-то отчаянно вспоминал.

Сайрус увидел это. Он увидел и улыбнулся, глядя на Свету. Их взгляды встретились через всю площадь, и в этот миг между ними не было ни балкона, ни толпы, ни угрозы небытия. Были только они двое. Двое бунтарей, которые только что своей любовью и своей правдой сделали для спасения мира больше, чем все пророчества и магические ритуалы, вместе взятые.

Они стояли так — он внизу, запыхавшийся пророк, она наверху, улыбающаяся ему сквозь слезы спасенная ведьма, — и между ними простиралась не площадь, а весь их долгий путь от свитков и правил к этой одной, единственно важной истине. Они не знали, выживет ли мир. Но они знали, что отныне он будет выкован из этого: из ее ума, его ярости и их любви, которая оказалась сильнее, чем сама пустота.

Площадь замерла в состоянии, не поддающемся определению. Это не был шок, не страх и не ликование. Это было нечто новое – коллективное, затаенное дыхание, ожидание того, что последует за титаническим сдвигом реальности. Слова Сайруса, его отречение и признание в любви, висели в воздухе, смешавшись с эхом отказа принца и тихими, но набирающими силу голосами людей, осмелившихся признаться в своих настоящих чувствах. Пустота на горизонте, та самая, что пожирала мир, дрожала, словно живая рана, на которую пролили очищающий огонь.

Все глаза были прикованы к балкону. К Свете, которая, все еще держа руку принца, смотрела на Сайруса внизу, и ее взгляд был таким ярким и полным жизни, что, казалось, мог бы осветить всю площадь и без солнца. И к принцу Драко, который стоял рядом с ней, неподвижный, как и прежде, но его неподвижность теперь была иной – не холодной и отстраненной, а глубокой, сосредоточенной, словно он решал самую сложную тактическую задачу в своей жизни.

И он принял решение.

Медленно, с непривычной для него, почти церемонной плавностью, он опустился на одно колено. Не перед Светой. Перед ними обоими – перед ней и, как бы символически, перед Сайрусом внизу. Звон металла о камень прозвучал оглушительно в тишине.

— Леди Света, — произнес он, и его голос, обычно режущий как сталь, был тихим, но абсолютно ясным для каждого. — Господин Сайрус.

Он поднял голову, и его стальные глаза были чистыми и спокойными.

— Вы оба сегодня показали мне… показали всем нам… что такое настоящая храбрость. Не та, что требует сражаться с драконами. А та, что требует сражаться с собственными демонами. С долгом, который душит. С судьбой, которая кажется неотвратимой. — Он перевел взгляд на Свету, и в его взгляде не было ни тени той холодной необходимости, что была там раньше. — Света. Когда ты появилась в моей жизни, ты была для меня загадкой. Потом – помехой. Потом… учителем. Ты научила меня видеть мир не как шахматную доску, а как живой организм, где ценен каждый. Помнишь, как ты впервые отменила дуэль, предложив аудит? В тот день треснула не просто стена в замке — треснула броня вокруг моего собственного сердца. Я начал учиться слушать не только приказы, но и тихие голоса разума. И свой собственный в том числе. Ты показала мне, что сила может заключаться не в мече, а в правильном слове, в верном решении, в способности признать свою ошибку. За это я буду благодарен тебе до конца своих дней. — Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в самое сердце каждого слушателя.— Пророчество… судьба… все это требовало от меня любить тебя. И я пытался. Я искал в тебе ту героиню, что была описана в древних свитках. Но сегодня, стоя здесь, глядя на тебя и слушая того, кто по-настоящему тебя видит… я наконец понял. То, что я чувствую к тебе, – это не любовь, предписанная сценарием. Это нечто иное, и, возможно, более ценное. Это глубочайшее уважение. Это дружба. Дружба воина, который доверяет своему командиру. Дружба человека, который нашел родственную душу в том, кто мыслит иначе, но чьи цели чисты и благородны.

Он повернул голову, глядя прямо на Сайруса.

— И ты, Хранитель… бывший Хранитель. Ты, который имел всю власть над знанием, но предпочел сжечь свои свитки ради одной-единственной истины. Ты, который осмелился бросить вызов самим основам мироздания ради любви. Я не знал, что такое настоящая, безумная отвага, пока не увидел тебя сегодня. И я горд называть тебя союзником.

Принц Драко поднялся с колена. Его движение было исполнено нового, странного достоинства – не надменного, а человечного.

— Я отказываюсь от роли «принца на белом коне». Я отказываюсь быть марионеткой в чужой пьесе. Моя судьба – не в том, чтобы целовать избранную. Моя судьба – в том, чтобы стоять рядом с друзьями и защищать мир, который мы хотим построить. Мир, где чувства настоящие. Где любовь – это выбор, а не приказ. Где дружба может быть крепче, чем любое пророчество.

Он протянул руку к Свете, но на этот раз не для того, чтобы вести ее к алтарю, а как товарищ по оружию. Потом он жестом пригласил Сайруса подняться на балкон. Тот, не колеблясь ни секунды, взбежал по лестнице и встал рядом с ними.

Так они и стояли втроем: Света, Сайрус и принц Драко. Не любовный треугольник, разорванный ревностью и долгом. А союз. Три сердца, бьющиеся в унисон против одного общего врага – слепой судьбы.