Света схватила за руку Сайруса. Её пальцы, пальцы девушки, только что отдававшей приказы с такой властной уверенностью, теперь дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя ледяную пустоту, куда более страшную, чем та, что за окном.

— Твой архив, — выдохнула она, и её голос внезапно осип. — Твоя келья. Веди, пожалуйста. Я... я не знаю, куда ещё нам идти.

Он молча кивнул, его пальцы сжались вокруг ее пальцев с такой силой, что кости хрустнули, и поволок ее за собой, протискиваясь против потока людей, устремившихся вниз. Они бежали вверх по потаенной винтовой лестнице, в самое сердце библиотеки, под самые своды, расписанные фресками с картами несуществующих теперь звезд.

Он захлопнул за собой тяжелую, окованную железом дверь своей кельи, щелкнул сложным замком, и наступила тишина. Гулкая, абсолютная. Ее нарушал лишь треск единственной масляной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на стены из книг, и их собственное, учащенное дыхание.

Здесь, в этой капсуле, запечатанной знаниями, нельзя было увидеть пустоту. Но ее можно было чувствовать. Давление. Ощущение, будто сам воздух стал разреженным, будто реальность истончилась, как пергамент, и вот-вот порвется.

Эта комната была не просто складом знаний; она была точкой сборки всего мира, его чертежом и скелетом одновременно. Воздух здесь пах не просто пылью, а временем, превращенным в вещество. Света, чьи нервы были натянуты как струны, инстинктивно анализировала пространство, ища в нем опору. Ее взгляд скользил по стеллажам, уходящим в темноту под потолком. Здесь хранились не только книги, но и артефакты — хрустальные шары с замкнутыми внутри миниатюрными бурями, свитки, испещренные зыбкими рунами, которые медленно ползли по пергаменту, словно живые существа. На одном из столов лежала развернутая карта королевства, но она была... нестабильной. Очертания границ слегка подрагивали, а река Забвения на карте медленно, но верно исчезала, оставляя после себя чистый, желтеющий пергамент.

Это был не магический экран, а сама реальность, отраженная в ее первичном, уязвимом состоянии. Света поняла: они сидят не в библиотеке. Они сидят внутри метафорического «мозга» этого мира. И этот мозг был тяжело болен. Каждая книга на полке была не просто источником информации, а нейроном в гигантской сети. И сейчас по этой сети прокатывалась волна угасания, тихого, системного сбоя. Давление, которое они чувствовали, было не метафорой — это было давление распадающейся логики, давления нарратива, теряющего силу. Они дышали воздухом, в котором растворялись причинно-следственные связи.

И в этом была странная, жуткая красота, как в наблюдении за угасающей звездой — медленное, величественное умирание целой вселенной, сжатое до масштабов одной комнаты.

Сайрус прислонился к двери, закрыл глаза и медленно сполз на пол, опустив голову на колени. Он дрожал.

— Я говорил, — его голос был глухим, безжизненным. — Я говорил, что это конец. Мы зашли слишком далеко. Танец… этот проклятый танец… Он должен был быть у нее с ним. Это был ключ. Замок, скрепляющий всю конструкцию. А мы… мы его сломали.

Света медленно опустилась рядом с ним. Ее огромное, нелепое платье разлеглось вокруг, как серебристо-голубая лужа. Она не говорила ничего. Она просто сидела, чувствуя холод камня сквозь тонкую ткань, и ждала.

— Я должен был остановить тебя, — прошептал он. — Я должен был быть Хранителем. Я должен был защитить правила, а не… не танцевать на его обломках.

— Ты мог бы? — тихо спросила Света. — Остановить меня?

Он поднял на нее голову. Его светлые волосы спадали на лоб, а в синих глазах стояла такая боль, что у Светы сжалось сердце.

— Нет, — признался он с горькой откровенностью. — Не смог бы. Потому что с тех пор как ты здесь, я открываю в себе какую-то новую, ужасающую книгу. И я её автор. В ней нет предписанных глав и пророчеств. Там только... я. Со всеми моими слабостями, глупостью, страхом. И с этой чудовищной, не вписанной в свод готовностью — ради одного твоего взгляда, одной строчки в этой новой книге — позволить рухнуть всему старому миру. Потому что твой взгляд... он единственное, что кажется мне настоящим. Когда ты смотришь на меня… когда ты говоришь со мной… я перестаю быть Хранителем. Я становлюсь просто мужчиной. Слабым, глупым, испуганным человеком.

Он говорил не как побитый пророк, а как влюбленный юноша, в ужасе от силы своих чувств.

Для Сайруса, чья жизнь была подчинена синтаксису и морфологии предназначения, его собственные чувства были хаосом, против которого у него не было иммунитета. Он всегда мыслил категориями глав, параграфов, сносок. Любовь в своде описывалась как «неотвратимое влечение избранных душ», «сплетение судеб» — красивые, но безликие клише.

То, что он чувствовал к Свете, не укладывалось ни в один из этих терминов. Это было не «сплетение», а взлом. Не «неотвратимое влечение», а добровольное, стремительное падение в пропасть, на дне которой сияло ее насмешливое, невероятное лицо. Он, хранитель текста, теперь сам стал текстом, который не мог себя прочитать. Каждая клетка его тела кричала о ней на языке, которого не было в лексиконе его мира. Это был язык запаха ее кожи — не описанного в поэмах «аромата роз», а простого, человеческого запаха, напряжения и чего-то неуловимого, только ее. Язык тепла ее руки, которое было не аллегорией, а физическим фактом. Язык того, как ее обыденный, лишенный всякого пафоса цинизм оказывался единственно прочным фундаментом в рушащейся реальности. Его признание было не просто словами. Это была капитуляция всей его старой системы ценностей перед новой, страшной и прекрасной истиной: иногда самая прочная магия — это отсутствие всякой магии. Иногда спасение мира заключается не в следовании великому пророчеству, а в том, чтобы вовремя взять за руку нужного человека и увести его в самое безопасное место, какое только известно. И для него таким местом была она.

Света протянула руку и коснулась его щеки. Его кожа была холодной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Этот мир, — сказала она, обводя рукой их маленькое убежище, — он был обречен с самого начала. Потому что он был ненастоящим. Прописанным. А то, что происходит между нами… — ее пальцы мягко провели по его скуле, — это самое настоящее, что со мной случалось. И в моей прошлой жизни, и в этой.

Он схватил ее руку, прижал к своей щеке, закрыл глаза. Его дыхание выровнялось.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Все эти дни… я смотрел на тебя и видел не Лилианну. Я видел тебя. Твою душу, твой ум. Этот удивительный, страшный, прекрасный цинизм. Твою практичность, которая оказывается мудрее всей магии этого мира. Твои… варварские методы, которые спасают там, где бессильны заклинания и мечи.

Он открыл глаза и посмотрел на нее. И в его взгляде не было больше ни ужаса, ни отчаяния. Была лишь ясная, горькая и бесконечно нежная правда.

— Я не влюблен в Избранную. Я не влюблен в героиню романтического фэнтези. Я влюблен в библиотекаря из другого мира. В Светлану. В женщину, которая находит спасение не в поцелуе принца, а в правильной организации логистики. В женщину, которая видит в Темном лорде не чудовище, а несчастного человека с неразрешенным конфликтом с отцом. Я люблю тебя, Света. Именно тебя. Со всем твоим сарказмом, твоей тоской по кофе и твоей удивительной, безрассудной храбростью, которая позволяет тебе танцевать с архивариусом, когда за окном рушится небо.

Он говорил это не как признание в любви из романа. Это было проще. Искреннее. Это было констатацией факта, самого главного факта во всей его жизни, оказавшейся выдумкой.

Света слушала его, и комок вставал у нее в горле. Все ее жизни – и серая, пыльная, и эта, ослепительная и абсурдная – сливались воедино в этот момент. Кто-то видел ее. Настоящую. Не красивую оболочку Лилианны, не удобную для пророчества героиню, а ее – уставшую, циничную, практичную Свету. И любил именно за это.

В ее прежней жизни кризисы имели четкие параметры: падающие котировки, просроченные контракты, сбой в логистической цепочке. Все это можно было измерить, проанализировать и выстроить план действий.