Это была та самая ключевая сцена, описанная в «Каноническом своде» жирным шрифтом:

«

Бал. Танцевальная дуэль взглядов. Нечаянное прикосновение. Рука на талии. Ускоренное сердцебиение. Признание в любви под звездным небом на балконе

».

Она видела принца Драко на другом конце зала. Он был в парадном мундире, темно-синем с серебряными позументами*, и выглядел не столько романтичным героем, сколько заложником торжественного мероприятия. Его поза была по-прежнему прямой, но в глазах, которые она научилась читать, была не холодная мощь, а скорее растерянность. Он делал то, что должен был делать: обменивался церемонными репликами с сановниками, но его взгляд постоянно скользил по залу, будто он искал точку опоры в этом море напускного веселья.

Света знала, что сейчас, по сценарию, он должен подойти к ней. Пригласить на танец. Произнести заученную, полную высокопарных метафор речь о ее глазах, похожих на изумруды, и душе, чистой как утренняя роса. А она должна была зардеться, опустить глазки и прошептать что-то о его невероятной силе и благородстве.

Тошнота подкатила к горлу. Она не могла. Даже ради спасения этого безумного мира она не могла вынести эту фарсовую сцену.

Фальшь здесь была не просто эстетической. Она была системной, встроенной в саму материю этого мира, как клей в переплете книги. Света видела её в мельчайших деталях.

Вот пожилой герцог с орденом на груди за «подвиг при Блеклых холмах» — события, которое, как она знала из свода, было инсценировкой для укрепления его политического веса.

Вот графиня, чья знаменитая «врожденная грация» была на самом деле результатом двадцати лет изнурительных тренировок с лучшими учителями, как если бы её тело было глиной, которую насильно лепили по шаблону.

Даже улыбки были правильными, отрепетированными, их уголки поднимались ровно настолько, чтобы выразить умеренную радость, но не вульгарное веселье. Сам воздух был пропитан этим — сладковатым, приторным запахом консервации. Они не жили. Они разыгрывали пьесу, где каждый жест, каждое слово было выверено и предсказуемо.

И Света, со своим острым, не зашоренным восприятием, чувствовала это как физическую боль. Её собственное платье, это серебристо-голубое чудо портновского искусства, было частью системы. Оно сковывало не только движения, но и личность, пытаясь превратить её в ходячую иллюстрацию к роману. Каждый вздох в этой патоке притворства стоил ей невероятных усилий. Она была аллергиком, заброшенным в мир, целиком состоящим из аллергена. И её организм, её психика отчаянно бунтовали, требуя глотка чего-то настоящего, даже если этим настоящим будет боль, страх или стыд. Лишь бы это не было этой душевной ватой, этой сладкой смертью в бархатных перчатках.

Ее взгляд упал на Сайруса. Он забился в самый темный угол зала, задрапированный знаменами, словно пытаясь стать частью гобелена. Он был в своем единственном приличном камзоле, который сидел на нем чуть мешковато, и смотрел на все с выражением кролика, попавшего на пир к удавам. В его руке был кубок с вином, который он не пил, а просто сжимал, как амулет.

Их взгляды встретились через всю длину зала. В его синих глазах она прочитала то же самое, что чувствовала сама: панику, одиночество, желание сбежать от этой душераздирающей фальши. И что-то еще. Что-то, что зародилось в их ночных беседах, в совместных изысканиях, в том молчаливом понимании, которое возникло между двумя людьми, знающими ужасную правду о своем мире.

Музыка сменилась. Медленный, томный вальс поплыл под сводами, обволакивая танцующие пары дымкой мнимой романтики.

И Света приняла решение.

Она отодвинулась от колонны и, не обращая внимания на удивленные взгляды, прямым путем, рассекая толпу, как ледокол, направилась к Сайрусу.

Он увидел ее, идущую к нему, и его глаза расширились от чистого, немытого ужаса. Он инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к стене.

— Леди Лилианна, что вы… — начал он, но она уже была перед ним.

— Танцуете? — закончила она фразу за него, протягивая руку.

Он смотрел то на ее руку, то на ее лицо, словно она предлагала ему взять в руки раскаленное железо.

— Я… я не могу… это не… не по правилам! — прошептал он, и в его голосе была мольба.

— Правила, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал сквозь музыку, — сегодня вечером могут подождать. Танцуйте со мной, Сайрус.

Это был не приказ. Это была просьба. И в ее глазах он увидел не насмешку и не расчет, а то же самое одиночество, что глодало и его.

Он колебался еще мгновение, а затем, с выражением человека, шагающего с обрыва, отставил свой кубок и принял ее руку. Его пальцы были холодными и слегка дрожали.

Она повела его на паркет. Он был ужасным танцором. Он путал шаги, наступал ей на ноги, его тело было напряжено, как струна. Но она не отпускала его. Она чувствовала его руку на своей талии – легкое, почти невесомое прикосновение, полное благоговейного ужаса.

— Расслабьтесь, — прошептала она, ведя его в такт музыке, которая казалась теперь лишь далеким фоном для бешеного стука его сердца, который она чувствовала сквозь ткань платья. — Я не укушу.

— Вы не понимаете, — его голос был сдавленным. — Это… это высшая точка отклонения. Апофеоз хаоса. Танец… это всегда ключевой момент в своде. Он закрепляет связи. А мы… мы танцуем не ту связь.

— А по-моему, как раз ту, — возразила Света, глядя ему прямо в глаза. Ее зеленые глаза в свете свечей казались бездонными. — Самая настоящая.

Они кружились, и зал вокруг них превращался в размытое пятно света и цвета. Света видела, как мимо них проплывает бледное, как полотно, лицо принца Драко. Он смотрел на них, и в его глазах не было ни гнева, ни ревности. Было лишь глубочайшее, непреодолимое недоумение. Он видел, как его «избранная» танцует со скромным архивариусом, и этот образ не укладывался ни в одну из известных ему схем – ни тактических, ни пророческих.

Ирония ситуации была столь же грандиозной, сколь и ужасающей. Сайрус, хранитель порядка, чья жизнь была посвящена следованию тексту, теперь сам стал главным источником хаоса. И самое шокирующее — он обнаружил, что ему это нравится. Под слоями паники и ужаса проступало новое, незнакомое чувство — головокружительная свобода. Весь его мир был клеткой, выстроенной из букв и правил. А теперь он, держа за руку эту невозможную женщину, кружился в центре этой клетки, и стены дрожали. Он, всегда бывший лишь читателем, внезапно почувствовал вкус чернил на собственном языке.

Он был соавтором этого безумия. Его неуклюжие шаги, его наступание ей на ноги — это были не ошибки, а новые, рождающиеся на ходу слова в языке, которого не существовало. И она, его соавтор, не ругала его, а смеялась — не злорадно, а светло, как будто её тоже захватывала эта стихия чистого, непредсказуемого творчества. В этом танце не было предопределённого финала. Не было строчки, которая ждала их в конце страницы. Они писали её сами, и от этого кружилась голова сильнее, чем от вина. Он боялся, да. Но этот страх был острым, живительным, как горный воздух, а не удушающим смрадом библиотечной пыли. Он боялся конца, но впервые в жизни не боялся следующего шага.

Свете и Сайрусу уже было все равно. Они существовали в своем собственном пузыре, в пространстве между тактами музыки, в сантиметрах, что разделяли их тела.

— Я боюсь, — признался Сайрус, и его голос прозвучал на удивление ясно. — Я боюсь того, что чувствую, когда нахожусь рядом с вами. Это… не прописано. Это непредсказуемо. Это страшнее, чем конец света.

— А я боюсь того, что не чувствую ничего, когда следую тому, что прописано, — ответила Света. — Ты показал мне, что мы всего лишь буквы на бумаге. Но в эти минуты, Сайрус… я чувствую себя живее, чем когда-либо в своей старой жизни.

Она была так близко, что чувствовала тепло его дыхания. Его рука на ее талии чуть сжалась. Его синие глаза, обычно полные тревоги, сейчас были темными, серьезными, и в них пылал огонь, который не имел ничего общего с магией сценария. Это был огонь простого, человеческого желания.