Раздался мерзковатый звук. Не хруст, нет. Тугой, страшный, влажный стук. Как будто ударили по спелой тыкве.

Геннадий замер без движения. Просто раскинулся на полу прихожей ничком. Из-под его головы, медленно, не спеша, начала расползаться алая, почти чёрная в тусклом свете лужа. Она была густой, маслянистой.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже ребёнок за стеной не плакал.

Потом эту тишину разорвал душераздирающий, нечеловеческий вопль.

Ирина бросилась вперёд. Упала на колени рядом с телом, схватила Геннадия и попыталась перевалить на спину.

— Гена! Гена! О Боже! — её голос взлетел до визга. — Он не дышит! Посмотрите на него! Он не дышит!

Она обернулась ко мне. Её лицо было искажено таким ужасом, что стало каким-то нечеловеческим. В её глазах не было упрёка. Только чистый, животный страх.

— Ты его убил! — завыла она, навзрыд. — Ты его убил! Убил!

— Отойдите, быстро, — скомандовал я Ирине, опускаясь рядом с Геннадием и щупая пульс у него на шее.

Боковым зрением я видел Лиду. Та застыла у стены, как изваяние. Её лицо было белым, как мел. Но в глазах не было паники. В них была холодная, ясная мысль. Она смотрела на Геннадия, на кровь, на меня. И я видел, как в её голове с математической точностью складывается картина происшествия. Оцениваются риски. Варианты. Последствияя

— Жив, — бросил я через плечо, когда аккуратно перевалил Геннадия на спину. Бросил больше для Лиды, чем для Ирины. — Пульс есть.

Потом проверил дыхание. Наклонился ухом ко рту, глядя на грудную клетку. Она едва заметно поднималась. С трудом, прерывисто, но поднималась.

Раны на голове я не видел, но темные волосы Геннадия пропитались кровью с правой стороны черепа. Красные, толстые змеи уже сползали ему на лицо.

Осмотрев голову здоровяка, я констатировал:

— Рассечение скальпа. Такие раны всегда кровят как чёртов фонтан. Страшно, но не смертельно, если вовремя остановить кровь. Ну и, скорее всего, сотрясение словил.

— С-сделайте что-нибудь, — просипела Ирина сквозь слезы.

— Отодвиньтесь, — сурово сказал ей я, — дайте ему больше воздуха.

Лида сорентировалась быстро. Она подала мне махровое полотенце, висевшее на вешалке. Я просто прижал рану на голове Геннадия плотным валиком из полотенца и крепко зафиксировал ладонью, создавая постоянное давление.

В этот момент на лестничной клетке раздался звук открывающихся дверей.

Сначала там послышались неуверенные шаги, потом голос, старческий, испуганный: — Иринка? Там что случилось? Кричал кто-то…

Дверь была распахнута. Картина оказалась ну очень живописная: — я в крови, на полу бездыханное тело. Ну а еще две женщины: одна рыдает, другая застыла в прехожей у стены. Красота, ни дать ни взять. Настоящая уголовщина.

Я не оборачивался. Слышал, как Лида резко вышла на площадку. Её голос, ещё секунду назад леденяще-тихий, приобрёл чёткие, властные интонации.

— Всем добрый вечер. У нас ЧП. Прошу не мешать и отойти.

— Да кто вы такая? — пискнул другой голос, женский.

— Что с Геной? Он опять?

— Батюшки, кровь!

Послышался шорох, звук расстёгивающейся сумки. Видимо, Лида доставала удостоверение.

— Я лейтенант Комитета Государственной Безопасности, — её голос прозвучал металлически-ровно, без дрожи. Идеальный инструмент для усмирения толпы. — Ситуация под контролем. Происшествие фиксируется. Прошу всех проследовать в свои квартиры. Для вашей же безопасности. Если потребуются свидетельские показания — к вам обратятся.

— Да вы что… — в голосе соседа послышался уже не страх, а подобострастный ужас. — А Генку убили что ли⁈

— А я говорила! Говорила, что найдется на него управа! — Зазвучал другой, женский, полный злорадных ноток.

— Прошу всех проследовать в свои квартиры! — Повторила Лида с напором.

Соседи еще чуть-чуть погомонили, пошептались, и все же поддались Лидиным уговором. Я услышал как двери нехотя захлопываются.

Тогда Лида вернулась в прихожую, оставив дверь открытой. Потом подошла к Ирине, опустилась рядом, не касаясь её.

— Ирина Васильевна, — сказала она твёрдо, но без резкости. — Вам нужно взять себя в руки. Сейчас я вызову скорую и милицию. У вас есть телефон?

— Там… В зале… — Вскхипнула Ирина.

— А патечка? — Спросила девушка.

Ирина, всё ещё в ступоре, беззвучно пошевелила губами, потом ткнула пальцем в сторону кухни. Лида встала и исчезла, вернувшись через мгновение с зелёной жестяной коробкой с красным крестом. Вытащила бинт, вату, пузырёк с йодом. Потом села обратно к Ирине, взяла её за подбородок, внимательно осмотрела синяк под глазом.

— Это он? — тихо спросила Лида, показывая на Геннадия.

Ирина кивнула, и по её лицу потекли тихие, молчаливые слёзы. Лида, не выражая ни жалости, ни осуждения, смочила вату и начала аккуратно стирать с лица женщины слой тонального крема, обнажая сине-багровый фонарь. Документировала. Собирала улики. Делала свою работу.

Тем временем, под моей ладонью застонал Геннадий.

Это был низкий, животный звук, идущий из самой глубины его грудной клетки. Его веко дёрнулось. Я ослабил давление, но не убрал руку.

— Не двигайся, — сказал я ровно. — У тебя травма головы. Лежи спокойно.

Он открыл один глаза. Второй заплыл сразу. Взгляд был мутным, плавающим, каким-то неосознанным. Он смотрел в потолок, моргая, пытаясь понять, где он и что с ним. Потом его зрачок медленно поплыл в мою сторону. Геннадий будто бы заново увидел и рассмотрел мою форму, моё лицо, руку, прижатую к его голове.

И тогда по его лицу пробежала судорога чистого, настоящего ужаса. Того самого, что сильнее боли. Инстинктивный страх существа, познавшего превосходство хищника.

Он попытался отодвинуться, слабо, беспомощно. Из его пересохших губ вырвался сиплый, сдавленный звук:

— Не… не бей… больше не надо… прошу…

Он не помнил, что произошло. Он помнил только боль, падение и меня. И этого было достаточно.

— Я не буду тебя бить, — сказал я, всё тем же ровным, бесцветным голосом, — Ты упал и треснулся головой. Я останавливаю кровь. Лежи смирно.

Он замер, будто бы не понимая моих слов, но повинуясь тону. Дыхание его стало чуть глубже. Взгляд начал проясняться, наполняясь не только страхом, но и тупой, бьющейся в голове болью. Он застонал снова, уже осознанно.

Потом Лида вызвала скорую и милицию. Я принял решение, не трогать Геннадия. Оставить его лежать на в прихожей, чтобы лишний раз не перемещать без острой необходимости.

Женщины же, скрылись где-то в зале. Лида успокаивала Ирину, и, насколько я мог услышать — ее ребенка.

Через какое-то время, с улицы, разрезая вечернюю тишину, донёсся сначала отдалённый, а потом нарастающий вой сирены. Не одной. Двух.

— Быстро они сегодня, — вернулась Лида в прихожую. — Как он?

— Жить будет, — проговорил я, осматривая, не остановилось ли кровотечение.

Геннадий, при этом, потерял всякую свою спесь и брутальность. Он кривился и постановал. И вечно просил больше его не бить. Ну прям умирающий лебедь, не дать не взять.

Услышав серены, Лида вздохнула, но не с облегчением, а с четким осознанием того, что ее работа здесь только начинается. Она встала, поправила пальто, одним движением пригладила волосы. Её лицо снова стало официально-непроницаемой маской.

— Моя очередь, — коротко бросила она мне, направляясь к двери, — пойду встречать гостей. А ты, Селихов, лучше лишний раз рот не открывай. Понял?

— И в мыслях не было, — хмыкнул я, глядя на посерьезневшую сверх всякой меры девушку.

Почему-то ее образ показался мне забавным.

Я оставался на корточках, прижимая окровавленное полотенце к голове Геннадия, который смотрел на меня снизу вверх полными слепого ужаса глазами. Ирина тихо плакала в в зале. Шептала что-то своему ребенку.

А с лестничной клетки уже доносились тяжёлые, быстрые шаги и грубый, привыкший ко всему голос:

— Где тут у вас «неприятность»? Показывайте давайте!