— Вы зря переживаете, — наконец выдавил он из себя. Собственный голос показался Орлову сиплым и чужим. — Вы же знаете, я работаю по приказу… Методы соответствуют…

У Орлова не было сил спорить. Более того, майор не дал ему вставить и слово. Он был зол. Зол и, казалось, его совершенно не волновало то обстоятельство, что разговаривал он не с кем-нибудь, а с сотрудником комитета. Орлов сам не заметил, как опешил от духовитого напора Хмельного.

Разговор закончился так же быстро, как и начался. Орлов не бросил трубку, а опустил её на рычаги медленно, точно это была взведённая граната. Звякнув, аппарат замолчал.

Стало тихо. Орлов не двигался. Он сидел, вперившись взглядом в ту же точку, но уже ничего не видя. В ушах гудело. Слова Хмельного, чёткие, не терпящие возражений, бились в сознании обломками фраз: «…недопустимые методы… угроза репутации училища… буду вынужден доложить о ваших действиях, выходящих за рамки… мои подчинённые не объекты для ваших экспериментов…»

Хмельной не просто выразил недовольство. Он встал на сторону Селихова. Понимание, что позиция начальника курсов — это фиаско для дела, пришло позже, чем стыд от того, что Орлов так покорно выслушал слова майора.

«Это что же… Селихов победил?..» — пришла к Орлову ужасная мысль.

Победил уже сейчас, сегодня. Без единого выстрела. Он оказался умнее, хитрее, проницательнее. Он нашёл защиту там, где её, по идее, быть не могло.

И тогда ярость, которая было заклокотала в душе Орлова, внезапно схлынула. Её место заняло другое чувство. Это чувство было холодное, бездонное, а ещё очень знакомое… Отчаяние. Но вместе с ним пришла и ясность.

Орлов медленно обвёл взглядом кабинет. Стол, сейф, часы, плакат — всё это было частью системы. Системы, которая давала силу, но сейчас грозила его раздавить. Чтобы выжить в системе, нужно было стать её совершенным инструментом. Беспристрастным, безжалостным и… творческим.

Его взгляд упал на папки на столе. «Янус-1» — тонкая, жалкая папочка, в которой почти ничего не было. И рядом — объёмистое дело «Пересмешник» с грифом «Совершенно секретно». Он смотрел на них, совершенно не моргая. В голове, преодолевая шум и боль, начали складываться обрывки мыслей. Идеи. И возможности, которые за ними стоят. О преступности этих идей и возможностей Орлов просто не думал.

— Ты думаешь, ты не уязвим, да? — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, но уже без дрожи. — Думаешь, ты самый умный? Да? С-с-с-сучок…

Орлов улыбнулся. И если бы кто-нибудь мог каким-то образом забраться на третий этаж, заглянуть в окошко его кабинета и посмотреть на Орлова, то он счёл бы его улыбку улыбкой безумца.

— Ну ничего… — прошипел Орлов самодовольно и принялся искать выброшенную ручку взглядом, — Был бы человек, как говорится. А «сшить» дело — это дело техники.

Орлов хохотнул собственному, невольно сложившемуся каламбуру, взял новую ручку из ящика стола. А потом принялся что-то писать на пустом листке бумаги.

Воздух в столовой был густой, насыщенный, словно бульон. Здесь царили запахи перловой каши с тушёнкой, чёрного хлеба и сладкого, липкого компота из сухофруктов.

Грохотали металлические миски, лязгали ложки, гул десятков голосов сливался в один непрерывный, будничный гул. Солдаты, склонившись над столом, быстро, почти автоматически уплетали положенную порцию. Офицеры за отдельным столом негромко переговаривались, изредка бросая оценивающие взгляды на зал. Присматривали за слушателями курсов прапорщиков.

Я сидел напротив Чижика. И почти сразу почувствовал, что с ним сегодня что-то не так.

Сергей Чижков обычно за едой был как рыба в воде — болтал без умолку, улыбался, шутил с остальными парнями, похихикивал и над чужими шуточками. Очень редко — приличными.

Сегодня же он ел молча, механически, будто пережёвывал опилки. Его глаза, обычно ясные и весёлые, беспокойно метались по столовой. Их взгляд цеплялся то за дверь на кухню, то за фигуру дежурного офицера у раздачи. На меня он почти не смотрел.

Но главным признаком явного беспокойства старшего сержанта были его руки. Чижик не просто держал ложку — он будто бы разминал её в какой-то совершенно несвойственной ему задумчивости. Иногда он откладывал ложку, брался за кусок хлеба, мял его в ладони, а потом, будто спохватившись, откусывал.

'Напряжён. Сильно. И не похоже, чтобы дело было в нарядах или учёбе, — пронеслось у меня в голове. — Или похоже? Может, его недавний отказ идти в кино со Снигиревым всё же не прошёл даром?

Могли ли его завербовать наши доблестные сотрудники-комитетчики? Определенно да. Он был ценен тем, что оставался немногим из слушателей курса, с которым я поддерживал более-менее тесные отношения. Но как личность… Как личность он, откровенно говоря, хреновый шпион. Что на уме — то на языке.

«Ну или на лице», — подумал я, посматривая на то, как под скулами Чижкова играют желваки.

Мысль о том, что Чижик мог стать орудием в руках Орлова, заставила меня внутренне насторожиться. Я продолжил есть, делая вид, что ничего не замечаю, но все мои чувства были обострены до предела. Я ловил каждый его взгляд, каждый жест.

И тогда наши взгляды встретились. Это произошло всего на долю секунды, но в глазах Чижика не было привычной открытости. Там была тревога. И просьба. Настоящая, немудрёная просьба загнанного в угол человека.

— Саня, — наконец прошептал он, едва заметно подавшись ко мне. — Слушай… Мне нужна мужская помощь. Не по-братски даже. По-солдатски.

Я отвлёкся от чашки со вторым, глянул на Чижика.

— Дело… техническое, — продолжил Чижик, и слова его липли друг к другу, как плохо сварённая каша. — Нужно срочно перебазировать кое-какие…

Чижик недоговорил, покосился на своего соседа, сидевшего рядом и обсуждавшего с ещё несколькими парнями, какую же симпатичную студенточку-казашку он встретил в увольнительной.

Видя, что и мои, и его соседи за общим, длинным столом заняты совершенно другими делами, он всё же решился продолжить, только подался ещё ближе, едва не сунув грудь кителя в кашу, а заговорил ещё тише.

— Кое-какие запчасти… Ну… Из одной точки в другую, — Чижик замялся, как бы стесняясь собственной просьбы. Отвёл взгляд, — Я бы сам, честное слово… Да вот беда — меня вечером в наряд вгонят. А сегодня, болтают, внеплановая проверка от замполита. Шерстить будут все. Если найдут — всем, понимаешь, полный… ну, кердык.

— Ты там что? — хмыкнул я, — гранату прячешь?

— Потише… Пожалуйста, потише, Саня, — разнервничался Чижик. — Ну так что, поможешь или нет⁈ Кроме тебя, мне обратиться не к кому… Остальные парни… Тоже не могут… Заняты.

— Остальные? — приподнял я бровь.

Чижик заколебался.

— Ну блин… Всё расскажу, если согласишься. А нет — так меньше знаешь, крепче спишь.

Действительно, выглядело всё в высшей степени подозрительно. Неужели очередная провокация? Возможно, но шанс, я бы сказал, пятьдесят на пятьдесят — или нет, или да. Вот только чуйка подсказывала мне, что всё тут далеко не так просто, как кажется. Как сказал кто-то умный: «Домыслы не имеют никакого отношения к правде». Вот и я решил не домысливать. Я решил посмотреть. И, если что, импровизировать.

— Где точка «А» и точка «Б»? — спросил я тихо, делая вид, что больше всего на свете меня интересует самый жирный кусок тушёнки в моей тарелке.

— Точка «А» — вентиляция над моей кроватью, — с заговорщическим видом начал Чижик, — я там тайник организовал. Там, в глубине, свёрток. В ветоши. Точка «Б» — подсобка на цокольном этаже, под кабинетом замполита. Если увидишь с улицы, что форточка приоткрыта, можно заходить. Принеси, а? Кинешь внутрь, и всё. Я потом разберусь.

М-да-а-а… Слишком уж напоминало это всё плохой детектив. Слишком нарочито. Идеальная ловушка для параноика. Подбросить «компромат» в укромное место, а потом поймать с поличным. Стандартный приём. Вернее, был бы стандартным, если бы не одно «но».

Я снова посмотрел на Чижика. На его пальцы, барабанящие по краю столешницы. На каплю пота, скатившуюся со лба на переносицу. Этот страх был настоящим. Связан ли он с тем, что Чижик завербован? Очень может быть.