Кузов гудел и скрипел, когда «Шишига» наезжала на очередную кочку. Где-то под днищем громко хрустел щебень. Колёса то и дело проваливались в колеи, вымытые весенней распутицей, и тогда всех нас подбрасывало на сиденьях-скамьях, сталкивая плечо о плечо.

Внутри затянутого брезентовым пологом кузова было душно. Снаружи сюда попадала пыль. Пахло соляркой, потом и горьковатым табачным дымом.

Я сидел, прислонившись к горячему борту, и лениво посматривал на молодых — первого года службы солдат, направленных сюда, в Афганистан, для дальнейшего прохождения срочной службы.

Двое молодых парней, сидевших рядом со мной, нервно переговаривались. Монотонно храпел здоровенный сержант-срочник, развалившись на лавке напротив меня.

Один боец курил сигарету за сигаретой, почти не мигающим взглядом уставившись на сопровождавший нас БТР, ехавший позади.

Всюду царила атмосфера армии. Атмосфера близкой войны, по сравнению с которой всё то, что происходило со мной в училище и на мирных, каких-то штатских улицах Алма-Аты, показалось далёким, полузабытым сном.

Рука сама потянулась к нагрудному карману кителя. Я расстегнул пуговицу, засунул два пальца и извлёк её.

Это была открытка. Уже не белая, а скорее серая, со сгибами, которые стали мягкими и жилистыми, как старые вены. Я развернул её, прикрыв ладонью от любопытных взглядов. На одной стороне — яркий рисунок: полная красных яблок ветвь на фоне гор, а рядом надпись: «Алма-Ата. Столица Казахской ССР».

Но меня интересовала обратная, покрытая красивым, аккуратным почерком отличницы сторона.

«Саш, ты только посмотри, какие яблочки! Совсем такие же, наверное, будут расти в садах в этом году. В тех самых, у которых мы гуляли вечером, когда ты вымазал мне нос мороженым. Помнишь? Я до сих пор платье отстирать не могу, там след остался. Зато смеялась я до слёз, и ты смеялся. А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься. Я и не замечала, ведь смеёшься ты очень редко. Я теперь буду специально тебя смешить, чтобы её увидеть. Не прячь, она милая. И вообще, не прячься. Возвращайся, обязательно. Целым. Иначе кто же будет ремонтировать мне новые туфли? Люблю. Твоя Наташка».

Я прочитал это в десятый, а может, в сотый раз. И каждый раз в груди происходило одно и то же: короткая, острая вспышка тепла, будто глотнул крепкого чаю. Спустя секунду она, эта вспышка, волной тепла прокатится по всему телу так, что заколет в кончиках пальцев. Приятно заколет.

Я вспомнил тот самый вечер. Не сады, а маленький сквер у театра. Она в новых босоножках на каблуке, который сломался о мостовую. Тогда я, используя перочинный нож и её же заколку, пытался приладить каблук на место. А она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, смеялась. Не над ситуацией, а над моим излишне серьёзным и сосредоточенным лицом.

— Да брось ты это дело, Саша! — хохотала она тогда. — Выглядишь так, будто весь мир рухнет, если ты эту туфлю не починишь!

С туфлей, кстати, справиться я так и не смог. Потому просто взял и понёс Наташу на руках до ближайшей автобусной остановки.

«Ямочка… Чёрт побери, — подумал я, поглаживая открытку большим пальцем. — Я даже не знал, что у меня есть какая-то ямочка».

«Не прячься», — написала она. А я здесь, в гремящем кузове, прятал её записку от всех. От этой войны. От этой пыли. Прятал последний кусочек мира, который взял с собой на войну.

— Товарищ прапорщик, а… а мы скоро?

Я медленно перевёл взгляд на вопрошающего. Машинально сложил открытку в карман. Ко мне обращался один из тех парней, что сидели рядом. Лицо бледное, в подростковых прыщах, глаза выпученные. Он облизывал пересохшие губы. Я заметил, как подрагивают пальцы его рук.

Кажется, я посмотрел на солдата излишне сурово, потому что его глаза выпучились ещё больше.

— Скоро, — сказал я, застёгивая пуговицу. — Как фамилия?

— К-Караулов, товарищ прапорщик.

— Не трясись, Караулов. Это сначала бывает страшно. Потом привыкаешь.

Он кивнул, сглотнул, но его грязноватые пальцы продолжали мелко дрожать. Его товарищ, щуплый паренёк с очень белыми ресницами, смотрел куда-то в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он сжимал и разжимал кулаки, и я видел, как белели его костяшки.

Сержант на противоположной скамье хрюкнул, почесал живот и открыл один глаз. Мутный, заплывший глаз бывалого солдата.

— Обживутся, — хрипло процедил он, не глядя ни на кого. — Через неделю уже как огурчики будут. Правильно вы, товарищ прапорщик, сказали. Потом… потом привыкаешь.

Внезапно двигатель взревел, машина резко накренилась, забираясь на подъём. Всех нас швырнуло к правому борту. Я упёрся ногами в металлическое днище, поймал на лету съехавшую с колен фуражку. Караулов ахнул и вцепился в борт так, что пальцы побелели.

— Держись, не падай, — спокойно сказал я ему, больше по инерции, чем из необходимости.

Мы выровнялись и понеслись дальше. Теперь сквозь незатянутый брезентом край были видны не просто холмы, а настоящие горы. Голые, коричнево-серые, усеянные тёмными пятнами камней, словно оспинами. Ни деревца, ни травинки. Только пыль да камень. И тишина. Такая гнетущая, что даже грохот мотора казался лишь жалкой попыткой её разорвать.

Я закрыл глаза, пытаясь вновь пробудить в памяти запах яблонь и её смех. Но вместо этого в ноздри упрямо лез запах застарелого мужского пота.

«Возвращайся целым», — прошептала Наташа где-то в самой глубине моей души.

«Шишига» со скрежетом затормозила.

Первым поднялся сержант, сон с которого будто бы как ветром сдуло.

— Прибыли на «Рубиновую»! — крикнул он. — Отделение, покинуть машину и строиться!

Солдаты тут же засуетились, повскакивали, горбясь, чтобы не задеть макушкой тент. Похватали вещмешки и баулы.

Я открыл глаза. Пора было вставать.

Первое, что ударило в глаза, когда я спрыгнул с подножки на пыльную землю, — это свет. Не солнечный, а какой-то белый, выжженный, беспощадный. Он бил в глаза, отражаясь от миллионов частиц рыжей пыли, висевшей в воздухе. И жара. Сухая, плотная, как шерстяное одеяло, наброшенное на плечи.

Я прищурился, давая глазам привыкнуть. Колонна, в составе которой мы прибыли, с рёвом тяжело сорвалась с места и поползла дальше, поднимая пыль на неширокой дороге.

Мы остались — я, пятеро молодых солдат и сержант-храпун, который уже орал на кого-то из застывших в шеренге парней.

Перед нами была застава.

Вполне себе привычного вида, которых я немало повидал за все годы службы.

Это было живое, несколько гротескное образование, как лишайник, вцепившееся в бок горы. Скальный выступ, на котором она ютилась, имел странный, розовато-ржавый оттенок — та самая «рубиновая» пыль, которая, по одной из версий, и дала ей название.

Но были и другие версии. Вторая застава четвёртой мотоманевровой группы «Хазар-Кала» располагалась на высоте Кол-и-Лал. Название это было древним, и, насколько я знал, дать точный его перевод давно уже никто не мог. По одной из версий, когда-то здесь, в этих местах находилось давно исчезнувшее горное озеро. То самое Кол-и-Лал. И в вольном переводе на русский язык оно носило название «Рубиновое озеро».

Оттого и заставу пограничники промеж себя называли «Рубиновой».

Как всегда, всё здесь было сооружено из того, что подвернулось под руку: мешки с песком, потемневшие от дождей и пороховых газов, горбыли и брёвна, ржавые листы железа.

Периметр, кроме невысокого, редкого заборчика, состряпанного где из рабицы, где из шифера, усилили колючей проволокой в несколько рядов. Тут и там вокруг заставы можно было заметить таблички, свидетельствовавшие о минном заграждении.

Дорогу к воротам — а воротами была просто раздвинутая спираль Бруно — пересекал шлагбаум.

Застава шумела и жила. Внутри кто-то громко стучал молотком. Кто-то на кого-то покрикивал. Вдали гудел генератор. Пахло раскалённым металлом, махоркой, пылью и чем-то ещё — сладковатым и гнилым, может, испортившейся тушёнкой.