Когда мы приблизились, из тени низкого блиндажа у ворот вышел офицер. Направился к нам в сопровождении дежурного по заставе. Офицер шёл неспешно, но как-то очень прямо, будто нёс на плечах невидимый груз и старался не согнуться под ним.

Как оказалось, это был старший лейтенант. Молодой, лет двадцати пяти, но лицо такое, будто ему все сорок. Кожа обветренная, потрескавшаяся у глаз. Глаза у него были очень светлыми, серо-голубыми и слишком уставшими. В них не было ни любопытства, ни неприязни — только тяжёлое, привычное внимание. Он остановился в двух шагах, кивнул сержанту, скользнул взглядом по неровному строю новобранцев и наконец упёр взгляд в меня.

— Прапорщик Селихов? — голос у него был негромкий, сипловатый, будто от постоянного напряжения голосовых связок.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Чеботарёв, Семён Евгеньевич. Начальник заставы. Ждали вас, — отрывисто проговорил он.

Потом он протянул мне руку. Рукопожатие было сухим, сильным, но коротким. Он не стал трясти руку, просто сжал и отпустил, будто отмечая факт. Его ладонь была шершавой, в царапинах.

— У Мухи служили? — спросил старлей. Он был чуть выше меня, а потому смотрел немного сверху вниз.

— Так точно.

— Слыхал я о вас, — сухо, почти безэмоционально сказал Чеботарёв.

— И что вы слыхали?

Чеботарёв несколько мгновений молчал. Потом поджал губы и ответил:

— Всякое слыхал. Но об этом позже. Сейчас с новенькими разберёмся, потом введём вас в курс дела. Проведу вас по точкам. И…

Он осекся, чуть помедлил, и в его усталых глазах мелькнула тень чего-то вроде… настороженности.

— В общем, — продолжил старлей, — сначала вам покажут, где расположиться. Здесь свои правила. Узнаете.

— Что значит «свои правила»? — нахмурился я.

Старлей, оценив мой суровый взгляд, нахмурился тоже.

— Позже. Всё позже, — потом он обернулся и крикнул: — Гриша!

Щуплый лейтенант, болтавший о чём-то с часовым заставы, обернулся. Он носил очки с толстыми линзами, которые делали его глаза неестественно большими. Китель на нём сидел идеально. Вопреки остальным бойцам, запылённым, немного расхлябанным, этот лейтенант был таким, будто только вчера приехал откуда-то из штаба.

Он приблизился, и я заметил, что на его груди алеет аккуратный значок члена ВЛКСМ. Он шёл быстро, суетливо, и на лице его застыла натянутая, слишком широкая улыбка.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик! — голос его прозвучал громко и даже почти неуместно бодро на фоне общей атмосферы. Он выбросил руку для рукопожатия, и я почувствовал, что его ладонь влажная и холодная. — Коршунов, замполит! Очень рад! Слышал о вас от майора Хмельного! Надеюсь, с вашей помощью наведём тут порядок в головах и в нарядах! Настоящую советскую дисциплину!

Он говорил, не закрывая рта, и я видел, как его глаза за стеклами очков бегают: от меня к Чеботарёву, к солдатам, снова ко мне. Он нервно поправлял полевую сумку на боку, и пальцы его слегка подрагивали.

Чеботарёв во время всего этого разговора стоял молча, смотря куда-то вдаль, и его лицо было каменным. Казалось, он даже слегка отстранился от этого потока слов.

— Так точно, товарищ лейтенант, — сухо ответил я, высвобождая руку.

— Гриша, разберись с новенькими, — распорядился Чеботарёв. — Пусть располагаются.

— Есть!

Замполит зашагал к ждущим немного в сторонке бойцам и Храпуну. Те, видя, что офицер приближается, тут же встали смирно. Сержант принялся рапортовать замполиту о прибытии.

— Ну, пойдём. Чего здесь пылиться? — хрипловато проговорил Чеботарёв.

На КПП мы подождали, пока солдаты с шелестом отодвинут спираль. Прошли за периметр.

— Ну, распинаться тут не о чем, — говорил при этом Чеботарёв. — Вон там у нас оружейка. Вон там, под навесом, генераторная. Вон в той большой землянке склад. Там твое рабочее место будет. А жить будешь с нами. В офицерской.

Слова его звучали совершенно тускло, отстранённо. Так, будто старлею напрочь осточертела и эта застава, и эти шлявшиеся всюду солдаты, и даже осточертел я, хотя ещё только ступил за периметр.

— Да и свои обязанности ты, должно быть, знаешь, — старлей как-то нехотя зыркнул на меня.

— Знаю, товарищ старший лейтенант, — без всякого энтузиазма ответил я.

Признаться, положение дел мне не очень нравилось. Не нравилась отстранённость Чеботарёва. Не нравилась излишняя захламлённость внутри периметра. Не нравилось, что не все солдаты были заняты делом. Отовсюду, буквально из всех щелей лезли признаки того, что здесь, на «Рубиновой», хромает дисциплина. Или, по крайней мере, начинает прихрамывать.

— А как у вас тут, в общем и целом, обстоят дела? — спросил я. — Как с боевой обстановкой? Как с бытом? Много проблем?

Чеботарёв засопел.

— Да нормально всё, и с бытом и с обстановкой. Служим потихоньку, — несколько лениво ответил он. — Если будут какие-то вопросы, задавай их нашему замбою, Зайцеву.

— А почему не вам? — нахмурился я, но на этот раз старлей не обратил на это никакого внимания.

— О. А вот, кстати, и он, — равнодушно кивнул Чеботарёв на приближавшегося к нам лейтенанта.

Третий появился без всякого звука. Будто бы просто возник из тени от землянки, где была оружейка. Да так, будто просто прятался там всё время. Лейтенант приблизился. Я заметил, что его китель заляпан какими-то тёмными пятнами — то ли мазут, то ли глина. Лицо у него было узкое, скуластое, с прищуром. Он не улыбался.

— Вадим Зайцев, — отрывисто представился он кивком. — Замбой.

— Прапорщик Селихов, — столь же скупо ответил я. — Новый старшина заставы.

— Завтра с утра — на огневые, — без всяких экивоков перешёл к делу Зайцев. — Покажу сектора, минно-взрывные заграждения. Ещё — трофейное хозяйство. В общем, чтоб вы знали, что и откуда может прилететь. И чтобы сами не подорвались. — Он говорил чётко, без лишних слов, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моим рукам, по выправке.

Признаюсь, Зайцев единственный из офицерского состава вызвал у меня определённую симпатию. Говорил он чётко, со знанием дела и сразу перешёл к сути. Создавалось впечатление, что лишь одного его в действительности волнует боевая эффективность и выживание заставы.

Чеботарёв, наконец, оторвался от созерцания гор.

— Пойдёмте, — сказал он мне и, не оглядываясь, пошёл вдоль капонира, в котором покоился замаскированный БТР-70.

Я кивнул Зайцеву и направился следом.

Чеботарёв вёл меня молча. Показал низкую, вросшую в землю землянку — медпункт, где сидел сержант-фельдшер. Другую побольше — столовая и клуб в одном флаконе, откуда пахло горелой кашей. Всюду царила та же убогая, выстраданная функциональность.

И тогда мы прошли мимо одного из ДЗОТов. В его тени, на ящиках из-под патронов, сидели трое. Они разбирали и чистили автоматы. Делали это молча, с сосредоточенной, почти рутинной точностью движений. На них была та же форма, но выглядела она иначе: самодельные, из зелёного брезента, и трофейные разгрузочные жилеты. На поясах — большие ножи в самодельных ножнах. Вместо уставных сапог бойцы носили кеды. Они не подняли голов при нашем приближении.

В центре сидел старший сержант. Коренастый, с толстой, как у быка, шеей, загорелой до цвета старой кожи.

Через левую бровь у него шёл сизоватый, вдавленный шрам. Когда мы немного приблизились, он, наконец, поднял глаза. Не на Чеботарёва, а прямо на меня. Его взгляд был плоским, как у горной змеи, оценивающим и совершенно лишённым какого-либо интереса. Вернее, он был лишён интереса до того самого момента, когда здоровяк понял — я не отвожу свой.

И тогда старший сержант нахмурился. Поджал обветренные губы. В его глазах скользнула холодная неприязнь.

И тем не менее я отметил, что никто из бойцов даже не поднялся при приближении офицера.

Мы прошли мимо. Отойдя на два десятка шагов, Чеботарёв сказал, не оборачиваясь, так тихо, чтобы, казалось, его не услышали не те уши:

— Старший сержант Горохов. Его стрелковое отделение — костяк заставы. Держатся особняком.