Я медленно выпрямился, сжимая патрон в платке. В ушах зазвенела тишина. Я оглядел комнату уже новым, прицельным взглядом. Пыль на тумбочке… Слой был ровный, никто её не стирал. Вещи в ящике… Я приоткрыл его. Всё лежало в привычном, хаотичном порядке. Ничего не тронуто. Не тронуты и документы на моем столе. Журналы учета лежали ровно на тех же местах, на которых я их и оставил. Даже робкий слой пыли, постоянно поднимаемой в каптерке разными сапогами, уже успел осесть на бумагу.

Значит, не искали ничего конкретного. Скорее всего — просто знакомились. Осматривали новую переменную в уравнении заставы.

Я сунул завёрнутый в платок патрон в карман кителя.

Кто-то наблюдал. Кто-то следил. И этот кто-то допустил ошибку. Но ошибка эта говорила о многом: слежка велась не извне, а изнутри. И вёл её не какой-то мифический суперагент, а человек из плоти и крови, который может торопиться, может нервничать, может обронить патрон.

Я взял один из журналов, чтобы отнести его на подпись начзаставы, потушил свет и вышел из каптерки.

Ну что ж. Появился очередной повод получше присмотреться к Горохову и его ребяткам.

Утро началось не с воя тревожной сирены. Не с команды «К бою». Оно началось с живого, жалобного человеческого воя. С мольбы с перекошенного страхом лица.

Я выскочил из каптерки. Побежал к КП. Бежали уже все, кто был свободен от наряда.

На пороге КП, упираясь в косяк широкой, потной ладонью, стоял Зайцев. Лицо его было буднично-хмурым, лишь бровь чуть приподнята. Внутри, в сизой дымке махорочного чада и пыли, плававшей в луче света от крошечного окошка, было тесно. Чеботарев, в расстёгнутом кителе и помятой фуражке на затылке, стоял посредине, его спина была напряжена, как у кота, на которого вылили воду. Перед ним — переводчик, щуплый солдат-таджик, и двое местных. Один — древний, с лицом, как высохшая груша, в белой чалме. Другой — подросток, лет пятнадцати, глаза огромные, чёрные, в них плавал неописуемый ужас. Он и выл, захлёбываясь, тыкая пальцем куда-то в сторону гор. Переводчик, бледный, переводил обрывочно:

— Говорит… его брат. Младший. Ахмад. Вчера за дровами ушел и не вернулся. Говорит, нашли только фашину да тюбетейку… А еще следы… много следов. Не его.

— Какие следы? — рявкнул Чеботарев, и голос его прозвучал неестественно громко в маленьком помещении.

— Следы… — переводчик сглотнул, перевёл вопрос старику.

Тот заговорил быстро, срываясь, и его высохшие руки изображали в воздухе какую-то путаницу.

— Следы борьбы, — наконец сказал переводчик. — Два чужих следа. Крупные сапоги. Не наши. И… — Переводчик замолчал, слушая старика, и его собственное лицо стало серым. — И кровь. Немного. На камнях.

В КП стало тихо. Слышно было, как во дворе, под навесом, гудит генератор.

Чеботарев медленно повернулся к карте, висевшей на низкой стене. Он не смотрел на неё. Он просто уставился в пустоту.

— Кончилась, — сипло проговорил он, больше себе, чем всем, — игра в нейтралитет. Либо свои его похитили, либо… — Он не договорил. Не нужно было. Либо это провокация.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. Все взгляды, включая безумный взгляд подростка, устремились на меня. — Надо идти. Следует организовать поисково-спасательную группу.

Чеботарев обернулся. Его глаза, усталые и воспалённые, сузились.

— Идти? Куда? В кишлак? Или по тем следам, которые ведут неведомо куда? Может быть, даже в ловушку!

— Происшествие произошло в зоне ответственности заставы, — отчеканил я. Голос прозвучал спокойно, почти холодно. — Это могут быть следы работы группы противника. Если так, мы обязаны её засечь. Если внутренние разборки — мы обязаны показать, что здесь закон — мы. Слабины давать нельзя. Местные её хорошо чувствуют.

Пусть последние мои слова не были укором в адрес начзаставы, Чеботарев, кажется, воспринял их именно так. Как укор.

— Если получится, за одно и пацана отыщем, — закончил я.

Чеботарев задумался, но как-то мрачно. Он потер виски пальцем. Видно было, как в нём борются два чувства: страх нового ЧП и понимание моей правоты. Страх победил — но не тот, который парализует, а тот, который заставляет перекладывать ответственность.

— Ладно, — выдохнул он. — Твоя инициатива, а значит, и головная боль тоже твоя. И ответственность, разумеется. Бери пять человек. Ни больше. Организуй поисковую группу. Официально — идешь парня спасать, а не в бой. Нашёл след — докладываешь. И никакого геройства. Понял?

— Так точно, — кивнул я.

— Кого берёшь? — спросил Зайцев. Он всё это время молча курил, прислонившись к стеллажу с журналами, но его колючий взгляд не отрывался от меня.

— Нужен тот, кто хорошо знает местность, — сказал я. — Кто обшарил зону заставы вдоль и поперек.

— У нас много неплохих следопытов, — пожал плечами Зайцев. — Во втором стрелковом есть нормальные ребята. Звезд с неба не хватают, но ничего. Справляются.

— А парни Горохова? — спросил я.

В КП немедленно повисла тишина. Чеботарев даже поперхнулся собственной слюной. Оба афганца уставились на меня жалобными взглядами.

— Они, вроде, в расположении сейчас, — сказал я и ухмыльнулся. — Вот их и возьму.

От автора:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Тишина после моих слов повисла в душном воздухе КП.

Старший лейтенант Чеботарев медленно обратил ко мне свое лицо. Оно, обветренное и от того казавшееся грубоватым, было непроницаемо. Только в уголках глаз, там, где кожа молодого лейтенанта уже успела собраться в паутину морщин, дёргался мелкий, едва заметный нерв.

— Старший сержант Горохов с частью отделения сейчас в дозоре, — сказал Чеботарев.

— Трое из первого стрелкового на заставе, — как бы невзначай бросил Зайцев, пожав плечами.

Чеботарев зло зыркнул на замбоя. Поджал суховатые губы.

— Дежурный, — голос его прозвучал сухо, без эмоций. — Выведи всех. Местным скажите — поищем. Остальные — свободны. Все, кроме Селихова.

— Так точно! — отрапортовал высокий дежурный с выжженными до рыжины волосами под фуражкой.

Щуплый солдат-таджик кивнул и, бережно коснувшись локтя старика, направил их к выходу. Подросток на прощание бросил на меня взгляд — в нём было немое, животное отчаяние, смешанное с какой-то мимолётной искоркой надежды. Низкая дверь скрипнула и захлопнулась. В КП стало еще темнее.

— И ты выйди, — Чеботарев бросил это замбою не глядя.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — деланно официально, но несколько скучающим тоном ответил замбой Зайцев.

Мы остались одни в тесном помещении, залитом желтоватым светом, проникающим сюда сквозь крохотное окошко.

Гул генератора снаружи стал чуть слышнее, ровный, навязчивый, как шум в ушах после долгого артобстрела.

Чеботарев молча достал из кармана кителя смятую пачку «Космоса», долго искал спички, чиркнул. Дым, едкий и плотный, пополз к низкому потолку, закручиваясь в сизые кольца.

Он затянулся, и только потом поднял на меня глаза. В них не было злости. Была лишь какая-то усталая раздражённость.

— Ты с ума сошёл, Селихов? — сказал он тихо, почти беззвучно, но каждое слово было отчеканено и падало между нами, как свинцовая гильза. — Горохов в горах. А его люди без него, как злые псы без хозяина. Ты думаешь, они тебе подчинятся станут? Они тебя в горах жевать будут, а потом доложат, что прапорщик, дескать, неспособен командовать группой и некомпетентен.

Чеботарев отвернулся. Снова затянулся сигаретой и кратко добавил:

— Если не хуже.

Кажется, Чеботарев ожидал, что его слова произведут на меня определённое впечатление, а потом нахмурится, когда я просто скрестил руки на груди.