Он строго-настрого велел им не высовываться, не выходить на улицу. Особенно тому, второму, чьи глаза смотрели сквозь тебя, будто ты пустое место.

Правда, скрывать свое решение от всех он не мог. А потому сегодня утром отправился в мечеть, ведь знал, где в это время искать старейшину Мухаммед-Рахима. А еще знал, что такого своеволия старейшина не прощает. Особенно тем, чьи тайны он охраняет.

В конце концов Карим был обязан Мухаммед-Рахиму своей новой, мирной жизнью.

И тут в дверь постучали.

Не в калитку на улицу, а сразу в тяжелую деревянную дверь дома. Три резких, отрывистых удара. Как будто стучали не костяшками, а рукояткой ножа.

Все замерли. Даже дети почувствовали общее напряжение, загустевшее в комнате. Амина притихла, широко раскрыв глаза.

Зухра вскочила, инстинктивно прижав к себе младшую. Мариям-апа перестала шептать и уставилась на дверь, словно видела сквозь дерево.

Карим медленно, с трудом поднялся. Раненая, плохо сросшаяся нога едва слушалась гончара. Он сделал шаг, потом ещё один.

— Кто там? — спросил он, и голос его прозвучал сипло, и самому ему показался каким-то чужим.

— Открой, Карим. Я от Рахима-аги, — прозвучало снаружи. Голос был низким, знакомым. Это был Саид, один из племянников старейшины. Человек с руками, как каменные жернова и взглядом волка.

Карим обернулся, кивнул жене — мол, успокой детей. Потом, с трудом затаив дыхание, похромал ко входу. Откинул тяжелую деревянную задвижку и приоткрыл дверь.

На пороге, залитый багровым светом уходящего солнца, стоял Саид. Один. Его чапан был расстёгнут, руки опущены вдоль тела. Он смотрел прямо на Карима. Не в глаза, а куда-то в переносицу, оценивающе, холодно.

— Мир твоему дому, Карим, — сказал он без всякой теплоты в голосе.

— И твоему, Саид-джан. Входи, раздели с нами…

— Нет времени, — отрезал Саид. Он не сдвинулся с места, не сделал ни шага вперёд, чтобы переступить порог. Это был плохой знак. Очень плохой.

— Рахим-ага велел передать.

Карим почувствовал, как на спине выступил холодный пот.

— Я слушаю.

Саид наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло табаком и чем-то горьким.

— Мы разрешили тебе помочь им. Из уважения к памяти твоего отца и к долгу перед Забиуллой. Мы дали тебе сохранить лицо.

Он помолчал, давая словам впитаться в разум Карима, словно это был яд.

— Но ты подвёл нас, Карим. А значит — тебе и отвечать.

От автора:

Атмосфера Смуты и 17-го века! Татары, немцы, ляхи, бояре — клубок интриг. Сильный герой проходит путь от гонца до воеводы и господаря.

Цикл из 10-и томов, в процессе.

✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843

Помещение, которое выделил нам старейшина, оказалось бывшей гостевой комнатой при мечети. Здесь были глинобитные стены, выбеленные известкой, узкое окно под самым потолком, затянутое слюдой вместо стекла. На полу — пара вытертых кошм, в углу — медный кувшин с водой и жестяной таз.

Пахло пылью, сухим деревом и чем-то сладковатым — может, ладаном, может, просто временем, которое здесь, казалось бы, остановилось.

Бойцы заходили внутрь, стягивали разгрузки, опускали оружие на кошмы. Движения у всех были усталые, экономные.

Ветер, массируя плечо, глухо чертыхнулся — видно, ремень автомата натёр за день. Учёный молча пристроил свой АКС к стене, прислонил так бережно, будто это не оружие, а больной ребёнок.

Громила вошёл последним, пригнувшись в низком проёме. Его РПК с тяжёлым стуком лёг на кошму, и здоровяк выдохнул так, словно скинул с плеч не пулемёт, а целую гору.

— Всё, — сказал я, окидывая взглядом группу. — Оружие оставляем здесь. Всё. Автоматы, подсумки, разгрузки. Фокс, Тихий — снимайте тоже. Мы идём без стволов.

Тишина повисла густая, как кисель.

Фокс первым понял, что я не шучу. Он молча положил свой АК на свёрнутый брезент в углу. Лицо его осталось непроницаемым, только желваки на скулах чуть заметно напряглись.

Тихий замер с разгрузкой в руках, не зная, то ли расстёгивать, то ли оставить на груди. Его глаза, круглые, как у совёнка, метнулись ко мне.

— Товарищ прапорщик… вдруг что случится? — голос его дрогнул. — Мы же без ничего…

Громила хмыкнул. Он уже развалился на кошме, закинув ногу на ногу, и ковырял ножом в каблуке своего сапога. С лезвия сыпалась рыжая, спекшаяся пыль.

— Без ствола ты не солдат, — прогудел он, даже не глядя на Тихого. — А без пяти минут двухсотый. Так как-то раз Дима мне сказал. Ну и я, знаете ли, с ним полностью согласен.

Тихий побледнел до корней волос, но промолчал. Его пальцы наконец нащупали пряжку разгрузки.

Ветер, сидевший на корточках у стены, тихо фыркнул. Учёный качнул головой и спрятал улыбку, уткнувшись в свой вещмешок.

Я отставил свой автомат в уголок. Потом снял ремень и стянул с него кобуру с пистолетом. Вынул «Макаров», отбросил кобуру к автомату.

В комнате стало тихо. Даже Громила перестал скрести ножом по подошве.

Я выщелкнул магазин. Проверил патрон в патроннике — посмотрел, как тускло блестит его латунная шляпка. Дослал обратно. Вставил магазин. Щелчок прозвучал в тишине неожиданно громко.

А потом я засунул ПМ за поясной ремень форменных брюк. Расположил его слева, там, где китель плотнее всего прилегает к телу. Опустил край — и пистолет исчез. Осталась только небольшая, почти незаметная выпуклость.

Тишина лопнула.

Ветер хрюкнул, зажимая рот ладонью. Учёный уже не скрывал улыбки — качал головой, словно говорил сам себе: «Ну жук, ну прапор…». Фокс смотрел на меня в упор, и в его обычно пустых глазах мелькнуло что-то похожее на… одобрение?

— Э-э, — протянул Громила, расплываясь в злой, довольной ухмылке. — Товарищ прапорщик, а вы хитрый парень, как я погляжу.

Он убрал нож в ножны при ремне, откинулся на кошму, заложив руки за голову.

— Ну лады. Тогда я хоть посижу, хоть поотдыхаю. А то заколебался по пылюке бегать.

Тихий смотрел на меня с таким выражением, будто я только что при нём не пистолет за ремень засунул, а раскусил гранату зубами. На его лице читалось настоящее благоговение. Правда, пополам с ужасом.

Я обвёл взглядом группу.

— Лисов, Тихий — со мной. Хворин, ты здесь за старшего. Без меня из помещения не высовываться. Оружие — под присмотром. Если что случится — даёшь сигнальную ракету. Понял?

— Так точно, товарищ прапорщик, — лениво потягиваясь, сказал Хворин.

— Понял, спрашиваю? — нажал я, и голос мой похолодел.

Хворин раздражённо засопел. Приподнялся на локтях, заметив, что остальные на него таращатся. Он закряхтел. Поднялся. Расправил китель.

— Понял, товарищ прапорщик, — сказал он несколько недовольно.

Я ему не ответил.

— Тихий, — вместо этого сказал я. — Смотри по сторонам. Не отставай. И оба — молчок про пистолет. Условия есть условия.

Тихий судорожно закивал.

— Живее, — поторопил я.

Он наконец справился с пряжками, положил автомат рядом с АК Фокса. Встал, одёрнул китель. Вид у него был такой, будто его сейчас на расстрел ведут, а не в кишлак без оружия.

Громила проводил нас взглядом. Когда я почти закрыл дверь, услышал его ехидный голос:

— Хорошо, хоть меня не поволок. А то уже ноги гудят.

Короткий смешок прокатился по комнате.

Я обернулся. Заглянул в комнату. Громила лежал на кошме, прикрыв глаза. На губах его застыла улыбка блаженного идиота.

— Не взял, — сказал я, и Громила приоткрыл один глаз. — Потому что твоей харей только людей пугать.

В комнате взорвался хохот. Ветер буквально сложился пополам, уткнувшись лбом в колени. Учёный смеялся открыто, уже не прячась.

Громила прыснул, но никому ничего не сказал.

— Удачной охоты, Каа, — ответил он мне вместо этого.

Старейшина Мухаммед-Рахим ждал меня во дворе мечети. Рядом с ним всё те же родственнички, что сопровождали его днём. Один из них, высокий, с тяжёлым, воловьим подбородком, смотрел на меня исподлобья. Другой — пониже, с цепкими, как у хорька, глазами, нервно перебирал сцепленными пониже пояса пальцами.