Внезапно Горбунов упёрся в меня своим холодным, безжизненным взглядом.

Ну и, конечно, мимо вас, Селихов, я тоже не пройду. Я слышал, у вас уже рыльце в пушку. С КГБ не шутят. Так что при желании можно накопать что-нибудь на всех вас, слышите? На всех.

Замполит снова откинулся на стуле. Добавил:

— В общем, будет весело. Но вам — не очень.

Он закончил. Вытянул ноги под столом, сложив руки на животе. На его лице появилось что-то вроде усталой ухмылки.

— Шахматы, кстати, я люблю, — продолжил он внезапно, и в голосе его появились почти тёплые нотки ностальгии. — Когда был совсем ребёнком, с бабушкой постоянно играл. В перерывах между фашистскими бомбёжками. А в юношестве даже разряд был. Неплохо, в общем, разбираюсь. Так что не надейтесь на авось.

Он повернул голову и прямо, оценивающе посмотрел на Зубова, как на самого вероятного соперника.

— Ну что, старший сержант Зубов? Присаживайтесь, если решили играть. Ваши хлебные войска против моих классических знаний.

Я видел, как у Зубова задрожали руки. Он против воли заёрзал ими по бедрам, разминая брючины. А потом и вовсе побледнел.

— Нам нужно две минуты, чтобы посоветоваться и обдумать тактику, — вклинился я, чтобы разрядить обстановку.

Горбунов медленно, как-то скучающе обратил ко мне своё лицо.

— Даже так? Ну ладно, товарищ Селихов. Даю минуту.

— Полторы, — покачал я головой.

Горбунов поджал губы. Вздохнул и лениво посмотрел на свои часы.

— Ну что ж. Полторы так полторы. Ваше время пошло.

Мы отошли в самый дальний угол подсобки, за груду пустых ящиков. Зубов забился за них так, будто они могли хоть как-то скрыть его от колкого, давящего взгляда замполита.

Однако Горбунов не смотрел на нас. Он разглядывал наши «шахматы», время от времени поправляя какую-нибудь фигурку. Он был спокоен. Я бы сказал — в своей стихии.

— Всё… Всё, ребята… — зашептал Зубов, и его шёпот был полон такой безнадёжности, а сам он так дрожал всем телом, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. — Всё кончено. Я… я не могу. Я в последний раз играл в шахматы в школе… в пятом классе! Я помню только, что конь ходит буквой «Г»! И всё! Горбунов меня разорвёт!

Он схватился за голову так, что сквозь короткие волосы стало видно, как побелели ногти. Лицо Зубова исказила гримаса настоящего, искреннего страха. Страха даже не перед последствиями проигрыша, а скорее перед позором. Перед тем, что сейчас он, «Профессор», выйдет к доске и покажет своё абсолютное, беспросветное невежество в теме, которую сам же и выдумал.

— Ты… это ж всё твоя идея была! — сипло выдавил Сомов, хватая Зубова за плечо. — Ты брякнул про шахматы! Да е-мае! Ты их даже рисовал! Вот и вперёд!

— Тактику я не рисую! — почти взвизгнул Зубов, тихим, хрипловатым полуфальцетом. — Я сопромат изучал, а не дебюты! Это разные вещи, Сомов, ты понимаешь⁈

— Да замолчи ты! — зло прошипел Сомов.

Он был уже не в панике, нет. Он был в ярости. Ярости загнанного зверя, который знает, что проиграл, но будет драться до последнего, просто чтобы насолить охотнику.

— Значит, проиграем? — продолжил он. — Значит, он нас на чистую воду выведет? И мы все, как последние… хер пойми кто, пойдём вон из училища с волчьими билетами? Чижик из-за тебя в газету попадёт, «самогонщики-неудачники»! Мать твою…

Чижик, услышав своё имя, всхлипнул. Он стоял, прижавшись лбом к холодной бетонной стене, и его плечи мелко тряслись. Леха и Костя просто смотрели в пол с каменными лицами. Они, кажется, уже мысленно писали Горбунову объяснительные.

Я наблюдал за ними. За этой кучкой людей, которые неделю назад были просто сослуживцами, а теперь стали сообщниками по глупейшей авантюре, которая обернулась катастрофой. Но эта же авантюра сделала и ещё кое-что — сплотила нас, сделав хоть и не боевыми, но товарищами.

Нужно было решать, и в моей голове уже заработала холодная логика.

Горбунов не блефует. Он действительно будет копать. И найдёт. Для такого старого офицера, с его связями и умением давить, это вопрос времени. А признание… Признание — это крах. Более того — признание собственной слабости. А со слабостями я привык бороться.

Нужно было играть.

Но Зубов — ноль. Абсолютный. Он сломается на третьем ходу. Если не на первом.

Однако пока остальные медлили, бились в нервной, нерациональной полупанике, я принимал решение.

И тогда в памяти, чётко, как наяву, всплыл образ из моей прошлой жизни. Душная, прокуренная комната в гарнизонном общежитии где-то под Псковом. За окном — осенняя слякоть. И тяжёлая, лакированная шахматная доска на столе между двумя стаканами недопитого холодного чая.

И образ майора Игоря Стрельцова, моего давнего и очень хорошего знакомого. Угрюмого, как ноябрьское небо, «афганца» с лицом, изрезанным шрамами от шрапнели и усталости.

Он редко улыбался. Но его глаза оживали только за шахматной доской.

После Чечни, когда сны были плохими, а мысли ещё хуже, он приглашал меня к себе и без слов ставил доску, наливал чай или ещё чего покрепче. А потом бил. Бил годами, даже после того, как оба мы окончили службу и ушли в запас. Бил разгромно, беспощадно, с холодной яростью человека, который видит в игре отражение всей той подлой, окопной правды войны, которую мы оба давно прочувствовали на собственной шкуре.

— Ты думаешь шашкой рубить, — хрипел он, забирая моего ферзя, жертвуя при этом конём. — А в шахматах надо головой, так же, как ты всегда это делал в реальном бою. Головой, Пашка! Сам знаешь, что война — не драка. Это математика. Нужно просчитать на три хода вперёд не только свои действия, но и то, что противник думает о твоих действиях. А потом — сыграть на этом.

Однажды, уже ближе к его смерти от сердечной недостаточности, после сотен поражений, я поставил ему мат. Нечаянно. Пожертвовал ладью, чтобы вскрыть его короля. Потом загнал наконец старого офицера в угол. Стрельцов долго смотрел на доску, потом на меня. И в его глазах не было досады. Было… уважение. Сухое, скупое, солдатское.

— Ну вот, — сказал он тогда, отпивая чай. — Теперь ты понял. Шахматы — это не про фигуры. Это про слабость. Свою и чужую. Найди слабость — и бей в неё. Даже если для этого надо отдать самое дорогое. Потому что на кону — всё.

Стрельцов… Он бы посмеялся над этой нашей ситуацией. Над хлебными фигурами и замполитом-шахматистом. Но я знаю, что, кроме того, он сказал бы: «Играй, Паша. У него слабость — он уверен в своей победе. Это его ахиллесова пята. Веди его в дебют так, чтобы он посчитал тебя лёгкой добычей. А потом — бей в слабость».

«Я знаю, Игорёк, — мысленно ответил я, товарищу, который сейчас, в этот момент, только начинал свою карьеру где-то в Афганистане, — знаю. Потому что уже давно, ещё к моменту нашей с тобой встречи, знал все эти „хитрости“. Да только не умел, не думал о том, что и в шахматах их можно и нужно применять».

Ведь для меня шахматы всегда оставались лишь игрой. Для Игоря Стрельцова, чей сын, тоже офицер, погиб в первой Чеченской, а жена, не выдержав этого, умерла от обширного инсульта, шахматы стали единственной отдушиной в его суровой жизни.

Парни спорили всё громче. В тихую, но злую перепалку между Сомовым и Зубовым уже вмешался Чижик.

— Время вышло, — негромко, но властно сообщил Горбунов, всё ещё не удостаивая нас и самым коротким взглядом.

Парни замерли. Затихли. Зубов сглотнул.

Я оторвался от стены.

— Ладно, — тихо сказал я.

Все взгляды парней, нервные, полные отчаяния, уставились на меня.

— «Ладно» — это как? — хрипло спросил Сомов, уставившись на меня округлившимися то ли от удивления, то ли от адреналина взглядом.

— А так, — сказал я, глядя не на него, а поверх его плеча — на Горбунова, который как раз поднял глаза от часов. — Я сыграю с ним. Вместо Зубова.

Зубов аж охнул, словно я не вызвался играть, а выстрелил ему в ногу. В его глазах отразилась дикая смесь паники, удивления и какой-то странной надежды. Тяжело шевеля сухими, как бумага, губами, он прошептал: