После того, как уехала скорая — увозя в полубеспамятстве Геннадия, а за ней и милицейский и учаськлвый — в квартире наступила тишина. Глубокая, вымотанная, опустошающая тишина, которая оседает после катастрофы. Она висела в воздухе, перемешанная с запахами йода, табачным духом и ещё не развеявшейся железистой кровавой вони.
Ирина стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрела на пятно на линолеуме. Его уже оттерли до бледно-розового оттенка, но контур оставался. Она смотрела на него, не мигая, будто пыталась расшифровать в этих разводах ответ на какой-то свой, страшный вопрос.
Я молча взял веник и совок, стоявшие в углу. Начал подметать осколки разбитой чашки, валявшиеся у порога кухни. Звон стекла в тишине казался оглушительным.
— Не надо, — тихо сказала Ирина, не оборачиваясь. — Я сама…
— Сидите, — ответил я, не прекращая работы. — Вам нужно просто посидеть.
Она послушалась, опустилась на краешек стула у стола. Сидела с прямой, неестественной спиной, как солдат на гауптвахте.
Лида, тем временем, закончила у телефона в коридоре. Вернулась в комнату, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула: вопрос с участковым и «гостями» из КГБ был улажен. Её версия — «бытовой конфликт, агрессор получил травму при задержании» — легла на благодатную почву. Никто не хотел разборок, особенно с упоминанием КГБ. Всё было чисто. По крайней мере на бумаге.
Я закончил с осколками, вынес их в ведро на кухне. Поставил на плиту закопчённый чайник. Пока он закипал, нашёл в шкафчике чашки, две сравнительно целые. Засыпал заварку из жестяной банки с цейлонским слоном.
— Сахар есть? — спросил я.
— В синей банке, — ответила Ирина голосом, в котором не было ни единой нотки.
Чайник засвистел. Я залил кипяток, поставил чашки на стол. Пар поднялся густыми струйками, упёрся в потолок и расплылся.
— Пейте, — сказал я, подвигая к ней чашку. — Горячее.
— Я… Я не могу… В горле комок… — Пожаловалась Ирина.
— Пейте. Вам сейчас нужно что-нибудь сладкое, — настоял я.
Она машинально взялась за ручку, обожглась, отдернула пальцы. Потом снова ухватила, уже не обращая внимания на боль. Сделала маленький глоток. Потом ещё один. И вдруг чашка задрожала в её руках так, что чай расплёскивался через край, оставляя тёмные пятна на скатерти. Она поставила чашку, с силой вжав в ее блюдце, и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Но плача не было. Была тихая, беззвучная истерика, когда тело рвётся на части, а звука нет.
Лида отвернулась, сделав вид, что разглядывает узор на занавесках. Я ждал.
Через несколько минут дрожь утихла. Ирина опустила руки. Лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, оказался на удивление ровным, опустошённым.
— Он не всегда был таким, — сказала она, глядя в стену. — Сначала… приносил цветы. Говорил, что пожалеет меня, сироту. Помогал деньгами. Диме игрушки… А потом…
Она замолчала, сглотнув острый, будто грубый камень, ком в горле.
— Потом сказал, что я ему должна. Что я его обворовываю, если не… если не отдаю ему всю зарплату. Стал ревновать к соседям, к коллегам с фабрики. Говорил, что я смотрю на других. А потом… потом начал бить.
Она сказала это просто. Без пафоса. Как констатацию факта.
— Почему не ушла? — тихо спросила Лида, не оборачиваясь.
— Куда? — в голосе Ирины прозвучала не злоба, а искреннее недоумение. — У меня ребёнок. Съёмная эта квартира. На фабрике зарплата — сто двадцать рублей. Да и он… Он говорил, что найдёт, куда бы я не делась… Сделает так, что меня уволят. А Диме… Диме еще хуже сделает. Он говорил, он всё может. У него «друзья».
Она посмотрела на меня.
— Вы его… убили?
— Нет, — ответил я. — Сотрясение. Рассечение. Отделается больничным.
Она кивнула, словно не поняла, хорошо это или плохо.
— Он… он ведь вернётся. После больницы.
— Нет, — на этот раз ответила Лида.
Она повернулась, и в её глазах была не служебная строгость, а что-то другое. Твёрдая, ледяная уверенность.
— Он не вернётся. У меня есть его показания, милицейский протокол. И ваши тоже. И медицинское освидетельствование ваших побоев. И свидетельства соседей. Если он появится в этом районе, его ждёт тюремный срок за систематическое хулиганство и причинение телесных. Не условный. Реальный. Он это понял, когда приходил в себя. Он больше сюда не придёт.
В её глазах Ирины мелькнула искра. Нет, не надежда. Это было облегчение. Такое глубокое, что она снова закрыла лицо руками, и её плечи снова содрогнулись от беззвучных рыданий.
Я выждал. Дал ей выплакаться. Потом достал из кармана кителя конверт, смятый, но целый.
— Борис передал, — сказал я, кладя его на стол рядом с её чашкой. — Беспокоится о вас. Просил помочь, если что.
Она медленно опустила руки, уставилась на конверт, будто не веря своим глазам. Потом дрожащими пальцами взяла его, разорвала. Внутри было тридцать рублей деньгами и короткое письмо, нацарапанное карандашом на листке в клетку. Она пробежала глазами строчки, и её губы задрожали.
— Дурак… — прошептала она. — Сам, на своей войне, по краю ходит, а все равно…
Ирина всхлипнула. А потом закончила:
— Дурак…
Она прижала письмо к груди, и слёзы полились снова, но уже другие. Не от отчаяния. От той дикой, щемящей нежности, которая остаётся, когда знаешь, что ты не одна на свете.
Через полчаса мы вышли. Ирина проводила нас до двери. Она была всё ещё бледной, с заплаканным лицом, но в её позе появилась какая-то новая, хрупкая твердь.
— Спасибо, — сказала она мне, глядя прямо в глаза. — Не за… это. Не за Гену… За то, что пришли. За то, что Боря вспомнил. Скажите ему… скажите, что у нас всё хорошо. Что Дима растёт. Что я… справляюсь.
Я кивнул.
— Если что — пишите по адресу погранвойск. Боря найдёт, — сказал я.
Мы спустились вниз. Во дворе было темно, пусто и так же холодно. «Четвёрка» Лиды стояла там же, где мы её и оставили, покрытая инеем. Мы сели. Она завела мотор, дала ему прогреться. Долго молча смотрела на тёмные окна подъезда.
— Счастливая, блин, — пробормотала она себе под нос, и в её голосе не было ни зависти, ни презрения. Была какая-то странная, горькая усталость.
Потом выжала сцепление, включила передачу, и мы поехали. К училищу, к казарме, к игре, которая была в тысячу раз сложнее и грязнее сегодняшней драки в этой обычной хрущевке.
Дорога заняла минут двадцать. Мы не разговаривали. Лида сосредоточенно вела машину, я смотрел в окно на проплывающие огни. Она подъехала не к главным воротам училища, а к глухому участку забора, в полукилометре от КПП, где тень от гаражей поглощала свет фонарей.
Заглушила двигатель. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — напряжённой, неудобной, полной невысказанных слов.
Я взялся за ручку двери.
— Саша, — вдруг сказала она, не глядя на меня.
Я остановился.
— Можно тебя кое о чём спросить?
Я обернулся. Она сидела, уперевшись взглядом в руль. Профиль её в тусклом свете, падающем извне, казался острым, почти хрупким.
— Спрашивай.
— То, что я сегодня сделала… — она начала медленно, подбирая слова. — Я нарушила прямые указания. Я тебя прикрыла. По всем бумагам ты сейчас был бы в изоляторе, а я — в опале. Орлов об этом не узнает, если…
Она сделала паузу, наконец повернув голову ко мне. В её глазах не было ни просьбы, ни угрозы. Был холодный, прагматичный расчёт.
— Если информация будет взаимной.
Я смотрел на неё, на эту девчонку-лейтенанта, которая оказалась умнее и опаснее, чем можно было предположить. Она не просила дружбы. Она предлагала сделку. Чистую, без сантиментов.
— Что тебе нужно? — спросил я.
— Что на самом деле тебе нужно от Орлова? — её голос стал тише, но твёрже. — И почему он так одержим тобой и этим американцем? Что за операция «Пересмешник»?
Я улыбнулся. Беззлобно, почти тепло. Она ловила рыбу в мутной воде, но ещё не знала, что там, на глубине, плавают не караси.
