Процесс пошел. Это напоминало барбершоп на потоке, только вместо модных хипстеров и трип-хопа Роба Дугана были суровые головорезы, а вместо фоновой музыки — фырканье коней, визг свиней и лай собак за окном. И вместо латте — кипячёная вода с привкусом дыма. Один за другим они подходили, ворча, матерясь, прощаясь со своей «красотой», но садились под нож. Логика здоровья и мой личный пример перевесили традиции. Даже тот упрямый старик, помявшись, пришёл последним.

— Черт с тобой, десятник, — сплюнул он. — Срезай. Но если баба моя не признает, я тебе самому уши отрежу.

К обеду мой десяток выглядел пугающе. Отряд бритоголовых, крепких мужиков с усами. Мы смотрелись не как банда оборванцев, а как… спецназ. Единообразный внешний вид удивительным образом дисциплинирует. Появилось чувство общности. Мы теперь были «лысой сотней» (хоть нас и было с десяток).

Вечером, когда мы сидели у костра, передавая по кругу кружки с (о чудо!) кипяченым травяным взваром, Степан, поглаживая непривычно гладкую голову, вдруг прищурился и спросил:

— Слышь, Семён… А ты откуда всё это знаешь? Ну, про червей невидимых в воде, про золу… Ты ж вроде как мы, простой был. Грамоте не шибко обучен. А тут говоришь складно, как лекарь ученый, или поп.

Разговоры у костра стихли. Вопрос висел в воздухе давно. Слишком резко изменился «Семён». Слишком много он знал для простого казака.

Я сделал глоток горячего взвара, выигрывая время. Это был опасный момент. Стоит ляпнуть про микробов, биологию или будущее — и меня либо на смех поднимут, либо, что хуже, к попу потащат бесов изгонять. Здесь с инакомыслием разговор короткий.

— Откровение это, братцы, — сказал я, глядя в огонь. Голос сделал низким, задумчивым. — Когда я на том поле лежал, среди трупов… Когда мне самому казалось, что всё, конец… Привиделось мне. Не то сон, не то явь. Будто бабка моя покойная, ведунья была известная, пришла и говорит: «Хочешь жить, Сёма? Хочешь людей спасти? Так запоминай: вода — огонь любит, чистота — хворь гонит, а вошь — силу сосёт».

Я обвел их взглядом. Мистика здесь работала лучше любой науки. В призраков и вещие сны они верили охотнее, чем в «микроорганизмы».

— Да и сами подумайте, — добавил я более приземленно. — Вы видели, чтобы бояре или воеводы в грязи валялись и воду из болота пили? Нет. Живут они долго, болеют редко. А почему? Потому что знают секрет. Вот и я решил: чем мы хуже бояр?

— Дело говоришь, — кивнул Бугай, подкидывая веток в костер. — Бабка — это сильно. Бабки пустого не скажут.

— Вот то-то и оно, — я откинулся на седло. — Так что будем жить по уму. А кто будет спрашивать — говорите: обет у нас такой. Боевой. Чтобы врага лучше бить.

В темноте блестели бритые затылки моих бойцов. Первый этап реформ завершен. Микробиологическая безопасность обеспечена, лояльность получена, легенда прикрытия создана.

Но вводить правила в остроге — это одно. А вот заставить их по ним выживать в предстоящей бойне — это уже совсем другая задача. И боюсь, одной кипяченой водой тут не обойдешься.

Ревизия склада медикаментов прошла быстро и депрессивно. По стандартам двадцать первого века этот «склад» заслуживал лишь одной резолюции: снести бульдозером и сжечь руины напалмом.

Я стоял перед расхлябанным лекарским сундуком, который коновал Прохор гордо именовал «аптекой», и проводил инвентаризацию активов. Вместо антибиотиков, стерильных бинтов, обезбола и хирургических нитей передо мной лежал набор юного шамана-алкоголика.

— Так, что у нас в наличии? — бормотал я себе под нос, откладывая в сторону пыльные склянки.

Актив номер один: алкоголь. Много алкоголя. Но в основном — мутная брага, от запаха которой дохли мухи на лету. Было немного хлебного вина и совсем чуть-чуть привозной водки, припрятанной в штофе зеленого стекла. Это был мой золотой резерв. Стратегический запас антисептика, который я мысленно пометил грифом «Совершенно секретно».

Актив номер два: мёд. Хороший, густой, засахарившийся. Природный антисептик, если верить народной медицине и моим обрывочным знаниям. Годится.

Актив номер три: дёготь. Вонючий, черный, мажущийся. От кожных болезней и паразитов. В сочетании с моими нововведениями по гигиене — пойдет в дело.

И, наконец, гвоздь программы — пучки сушеного подорожника и какой-то бурой травы, которую Прохор называл «заячьей капустой».

— Не разгуляешься, — вздохнул я. — Придётся выкручиваться на том, что есть.

— Чего бурчишь, Семён? — Прохор топтался рядом, опасливо поглядывая на меня. После того, как я заставил его перемыть весь инструмент и выскоблить стол, он смотрел на меня как на буйнопомешанного, которого лучше не злить.

— Тряпки нужны, Прохор. Много тряпок.

— Дык, есть ветошь… Вон, в углу куча.

Я подошел к «куче». Это были старые штаны, рубахи, портянки — всё в грязи, пятнах непонятного происхождения и пыли.

— Это не ветошь, это рассадник заразы, — отрезал я. — Мне нужна льняная ткань. Чистая. Тащи сюда котел. Будем варить.

— Суп? — тупо спросил лекарь.

— Ага, ёпта! Суп из топора, точнее, из ткани. Будем делать перевязочный материал, очищая огнём и водой. Ясно?

Следующие три часа я чувствовал себя уже не полевым командиром, а прачкой-стахановкой. Мы с Прохором и приданным нам в помощь хромым казаком Ванькой перебирали тряпки. Всё, что было слишком грязным или гнилым, летело в костер. Остальное шло в котел с крутым кипятком. Я кидал туда золу для щелочи, добиваясь эффекта вываривания.

Казаки, проходившие мимо лекарской избы, косились на нас с недоумением. Три здоровых мужика варят портки в котле. Зрелище, достойное полотен сюрреалистов.

— Семён, ты бы хоть не позорился, — бросил кто-то из дружков Григория. — Бабью работу делаешь.

— Иди мимо, — даже не обернувшись, отозвался я. — Когда тебе кишки выпустят, ты мне спасибо скажешь, что я тебе на пузо не грязную тряпку положил, а чистую.

Ткань вываривалась, затем сушилась на солнце на специально натянутых веревках, к которым я запретил приближаться ближе, чем на три шага. Когда полосы ткани высохли, они стали жесткими, но главное — они были чистыми. Я лично скатал их в рулоны, завернул в прокипяченную холстину и убрал в сундук. Мой первый «медпак» был готов.

Теперь предстояло самое сложное. Клиентская база.

Молва о «бешеном десятнике», который лечит не как все, разлетелась быстро. К лекарской избе потянулись страждущие. В основном — с мелкими бытовыми травмами: порезы, ушибы, старые незаживающие язвы.

Первым «пациентом» стал молодой парень из моего же десятка, которому при рубке хвороста отскочила щепка и рассекла предплечье. Рана была неглубокая, но края разошлись, кровь сочилась и попахивало возможным инфицированием.

По старой традиции Прохор уже тянулся к очагу, где калился железный прут.

— Сейчас прижжем, терпеть будешь! — деловито заявил он.

— Руку прочь! — рявкнул я, перехватывая его. — Убери прут. Мы не в инквизиции.

— Опять ты со своими непонятными словами! Слушай, дык, загноится же! — возмутился лекарь-коновал.

— Не загноится, если мозги включить.

Я усадил парня на лавку. Он был бледен и испуганно косился на мои инструменты: иголку, которую я предварительно раскалил и протер водкой, и нитку, выдернутую из той же вываренной ткани.

— Больно будет, — честно предупредил я, своим «докторским» тоном, спокойным и уверенным. — Но не так, как от железа. И заживет быстрее. Шрам останется тонкий, девки любить будут. Согласен?

Парень судорожно кивнул.

Я дал ему очищенный и промытый кусочек ветки, чтобы прикусить, когда сильно больно будет. Затем промыл рану кипяченой водой, щедро полил водкой края. Парень зашипел, дернулся.

— Тихо! — я кивнул Прохору и тот жестко зафиксировал его руку. — Работаем.

Сшивание краев раны требовало концентрации. Руки Семёна были грубыми, но мышечная память из прошлой жизни помогала. Стежок, узел, стежок, узел. Я действовал быстро, стягивая живую плоть, не давая «развалиться» краям.