Затем я вернул повязку в изначальное положение, понимая, что нужно снова перевязывать.

— Ты это брось, — по-отечески сказал я, глядя ему в глаза. — Ты отважно сражался, защищая своих, выжил и победил.

— Выжил… — он горько усмехнулся, глядя на обрубок. — Казак без правой руки — не казак. Как я саблю держать буду? Как коня взнуздаю? Я теперь, Семён, дармоед. Хлеб даром жрать буду. Уж лучше в петлю.

Вот оно. Травматическая утрата идентичности. Его главный актив — способность воевать — обесценился в ноль. В его картине мира он банкрот.

— А левой? — спросил я.

— Чего левой? — не понял он.

— Саблю держать.

Захар посмотрел на меня как на умалишённого.

— Ты, десятник, видать, головой ударился в бою. Кто ж левой рубится? Левая — она для повода, для щита. Сил в ней нет. Да и несподручно.

— Несподручно штаны через голову надевать, — отрезал я, поднимаясь. — А остальное — вопрос тренировок.

Я посмотрел ему в глаза.

— Интересно, что бы Ник Вуйчич сказал, услышав, как ты сокрушаешься… — пробормотал вслух я.

— Кто это? — удивлённо спросил Захар.

— А… не важно, — ответил я.

Я знал, что словами его сейчас не пронять. Ему нужно было «уникальное торговое предложение». Что-то, что перевернёт его представление о собственной никчёмности.

— Пошли, — скомандовал я.

— Куда?

— На перевязку. А потом покажу кое-что.

В этот раз я лично занялся культёй Захара. Размотал полностью, промыл, продезинфицировал.

— Терпи, казак, — приговаривал я, смазывая швы мёдом. — Болит — значит живое. Живое — значит заживёт.

Пока я возился, Захар сидел с каменным лицом, глядя в одну точку.

— Знаешь, — начал я, накладывая свежую повязку. — В тех краях, откуда я… знания черпал, был один воин по имени Азог… Злое сердце у него было, но важно не это, а чисто технически — его пример. Однажды в бою ему отсекли руку по локоть.

Захар дёрнул щекой, но промолчал.

— Так вот, — продолжил я, завязывая узел. — Он себе вместо руки железный крюк приделал. И научился им владеть так, что враги его боялись больше, чем любого двурукого. Крюком — щиты вырывал, коней за узду дёргал, а левой рубил так, что головы, как капустные кочаны, летели.

Захар скосил на меня глаз.

— Брешешь, — беззлобно, но с недоверием буркнул он.

— Нет, брат, не брешу, — парировал я. — А ещё был один… Джейме звали. Золотую руку себе сделал. Но это нам пока не по карману.

Я закончил перевязку и сел напротив него.

— Слушай меня, Захар. Ты думаешь, твоя война кончилась? Это далеко не так. Она только началась. Ты потерял кисть, да. Это убыток. Но у тебя осталась голова, ноги и левая рука. А ещё ты закалил в себе стальную волю к победе.

Я вытащил из ножен свой чекан. Тот самый, которым крушил колени татарам.

— Возьми.

Он неуверенно протянул левую руку. Пальцы двигались неловко, хват был неумелым. Чекан качнулся вниз, едва не выпав.

— Неудобно… — прошептал он.

— Конечно, неудобно. Ты её всю жизнь только для ложки да поводьев использовал. Мышцы не те. Нейронные связи… тьфу, привычка не та. Но это дело наживное.

Я забрал у него оружие и посмотрел ему прямо в глаза. Я включил весь свой навык убеждения, всё то, чему учился на курсах для успешных продаж: эмпатия, уверенность, визионерство.

— Я тебе слово даю, Захар. Если ты сейчас не раскиснешь, не начнёшь себя жалеть и ныть, я сделаю из тебя такого бойца, какого степь ещё не видела. Ты будешь держать саблю левой. А на правую… на правую мы тебе кое-что смастерим. Такое, от чего татары будут в штаны накладывать, только завидев твой силуэт.

В его глазах, в этой мутной пелене безнадёги, вдруг мелькнула искра. Крошечная, слабая, но это был интерес.

— Что смастерим? — спросил он тихо.

— Увидишь. Сначала рана зажить должна, недель семь, наверное. Но предупреждаю: работать придётся в три раза больше, чем остальным. Боль, пот, стёртые в кровь пальцы левой руки. Готов?

Он посмотрел на свою культю, потом на свою левую руку, сжимающую воздух. Желваки на скулах заиграли.

— Я… я попробую, Семён. Если не брешешь.

— Я не брешу, Захар. Я инвестирую. В тебя.

Следующие недели превратились для Захара в персональный ад, который я курировал лично.

Пока его культя заживала (а заживала она на удивление хорошо, чистота и отсутствие инфекции творили чудеса), я нагружал его левую руку.

— Давай, Захар! Ещё подход! — орал я, когда он, обливаясь потом, поднимал над головой тяжёлый камень.

— Не могу… пальцы не держат… — хрипел он.

— Можешь! Злость включи! Представь, что это та гнида, что тебя рубанула! Жми!

Я заставил его есть левой рукой, пить левой, чистить одежду левой. Я перестраивал его мозг, ломал привычные паттерны. Это была нейропластичность в полевых условиях.

Параллельно я сидел в кузнице с местным мастером, рисуя углём на стене странные схемы. Кузнец, дядька Ерофей, чесал в затылке, глядя на мои чертежи.

— Чашку-то я, допустим, выкую, — бубнил он, разглядывая эскиз. — Кожаную обкладку туда приклепать — тоже дело нехитрое. Но вот этот штырь… Зачем он такой? И кольцо это?

— Делай, Ерофей. Как нарисовано, так и делай. Сталь бери добрую, не сыромятину. Плачу из своей доли трофеев.

И вот настал день «сдачи проекта». Семь недель спустя, как я и ожидал. За это время в остроге и на прилегающей территории у нас как раз ничего экстраординарного не происходило — затишье.

Рана на культе Захара затянулась плотной, розовой, сморщенной кожей. Швы я снял давно. Он похудел, привёл себя в форму, а в глазах появился злой, упрямый блеск. Его левая рука заметно прибавила в объеме, вены вздулись буграми. Он уже мог сносно фехтовать деревянной палкой, хотя до мастерства было далеко.

Я позвал его к кузнице. Весь мой «лысый десяток» (это уже, скорее, имя нарицательное), да и некоторые мужики с других десятков, собрались поглазеть. Слухи ходили разные: кто говорил, что «Семён колдует», кто — что «дурью мается».

Я вынес своё творение.

Это была кожаная гильза из плотной, дублёной бычьей кожи, которая плотно шнуровалась на предплечье почти до локтя. На конце гильзы была закреплена стальная чашка, обитая изнутри мягким войлоком, куда должна была упираться культя.

А к чашке был приварен не крюк, нет. Там было гнездо. Хитрое крепление с зажимом. И в это гнездо я вставил клинок. Укороченный, перекованный из сломанной татарской сабли, обоюдоострый, похожий на широкий кинжал или катар.

— Примерь, — сказал я, протягивая конструкцию Захару.

Он надел гильзу. Я помог затянуть ремни. Стальная чашка плотно села на культю. Клинок стал продолжением его руки, жестким, несгибаемым продолжением.

— Как ощущение? — спросил я.

Захар повёл плечом. Сделал выпад. Клинок рассёк воздух с хищным свистом.

— Сидит как влитая, — голос его дрогнул. — Не болтается.

— А теперь смотри, — я указал на чучело, набитое соломой, которое мы поставили во дворе. — Бей.

Захар шагнул к чучелу. Он привычно замахнулся, но траектория была другой. Здесь не нужно было работать кистью. Здесь удар шёл от плеча, от корпуса, от всего тела. Прямой, колющий удар, в который вкладывался вес.

Удар!

Клинок вошёл в солому глубоко, по самую чашку. Захар дёрнул рукой — лезвие вышло легко, оставляя рваную дыру.

— А теперь представь, что это живот врага, — тихо сказал я, подойдя сзади. — В плотной свалке, когда нет места для замаха саблей. Ты входишь в клинч. Левой рукой парируешь или хватаешь его за грудки, а правой…

Захар посмотрел на стальное жало, торчащее из его руки.

— Правой я его протыкаю, — закончил он.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел то, ради чего всё это затевалось. Я увидел не инвалида, но хищника, который получил новые клыки, ещё более страшные, чем прежние.

— Это не просто замена руки, Захар. Это оружие. Оно не устанет. Оно не выронит саблю от пота или крови. Оно всегда готово.