Бугай тяжело засопел, но отступил назад. Степан скрипнул зубами. Дисциплина, которую я вбивал в них два месяца, сработала. Они послушались не приказа царя, а приказа командира. Остап тоже прислушался ко мне.

На плацу повисла тишина. Звенящая, натянутая, как тетива.

Я смотрел на Орловского. Он видел, что произошло. Он видел, что мои люди готовы были разорвать его за меня, но остановились по моему жесту. Это напугало его больше, чем крики. Это была демонстрация власти. Истинной власти, которая не даётся грамотой с печатью, а зарабатывается в бою.

— Виноват, батько, — произнёс я тихо и абсолютно спокойно, убивая эмоции внутри себя. — Потери — моя ответственность. Недоглядел. Не уберёг. Готов понести наказание.

Я брал всё на себя. Я лишал его возможности наказать парней за «дерзость». Я становился громоотводом.

Орловский стоял, бледный, с пятнами румянца на щеках. Он понимал, что проиграл этот раунд психологически. Он не может покарать меня — я признал вину, но я только что вернулся с победой, и гарнизон за меня. Он не может наказать моих людей — я их заткнул.

Ему оставалось только сохранить лицо.

— Готов он… — прошипел он с ненавистью. — Конечно, готов. Трое в земле, а он готов. Бог тебе судья, десятник. И кровь эта на твоих руках, помни это.

Он резко развернулся, взмахнув полами кафтана.

— Довольно! По местам! — бросил он через плечо визгливо. — И чтобы я тебя, «герой», сегодня на глаза не видел. Тошно мне от твоей «победы».

Он быстро, почти бегом, направился к своей избе. Рейтары поспешили за ним, оглядываясь на нас с опаской.

Тихон Петрович, всё это время молчавший, подошёл ко мне. Посмотрел сурово, из-под насупленных бровей.

— Сдержал, значит, — буркнул он.

— Сдержал, — ответил я, чувствуя, как мелко дрожат колени от напряжения.

— Добро, — сотник сплюнул себе под ноги. — Иди, Семён. Иди к своим. Не слушай его. Собака лает — ветер носит.

Строй рассыпался. Казаки расходились молча, хмуро. Никто не смеялся, никто не обсуждал новости. Осадок остался горький, словно пепел во рту.

Ко мне подошёл Бугай. Он выглядел виноватым.

— Батя, ну чего ты… Я ж хотел как лучше. Он же подлый человек, он же врёт в глаза!

— Я знаю, Бугай, — я положил руку ему на огромное плечо. — Но если бы ты его тронул — нас бы всех вздёрнули. А так… мы всё ещё в игре.

— В игре… — эхом отозвался Захар, поглаживая своё стальное жало. — Только правила в этой игре, батя, больно скверные.

— Какие есть, — я посмотрел на закрытую дверь избы Орловского. — Других нам не завезли. Живём пока. А это главное.

Я развернулся и побрёл в свою лекарскую избу, чувствуя спиной взгляды десятков глаз. Сегодня меня публично выпороли словом. Унизили. Смешали с грязью. Но я знал одно: пока мои парни стоят за меня стеной, а я могу остановить их одним жестом — я не проиграл. Мой актив цел. Моя команда со мной. А с остальным… с остальным мы разберёмся. Партия ещё не закончена.

Тишина бывает разной. Бывает тишина рабочая, сосредоточенная, когда офис шуршит клавиатурами перед сдачей квартального отчёта. Бывает тишина мёртвая, как в Чёрном Яру после боя. А бывает тишина вязкая, гнилая, похожая на застоявшуюся воду в болоте. Именно такая тишина накрыла меня в следующие пару дней после стычки на плацу.

Орловский исчез с радаров. Он больше не вызывал меня «на ковёр», не устраивал показательных порок, не давал нелепых нарядов на чистку нужников. Его рейтары, обычно мозолившие глаза своей наглой чистотой, теперь сидели тихо, как мыши под веником, лишь изредка показываясь у колодца.

В учебниках по кризисному менеджменту это называется латентной фазой конфликта. В реалиях семнадцатого века это означало, что топор уже занесён, просто я пока не вижу палача.

Мой «лысый десяток» зализывал раны. Мы похоронили своих близ острога, на пригорке — плотник Ермак быстро соорудил гробы. Затем, по традиции, мы помянули их молчаливыми чарками хлебного вина и вернулись к рутине. Только теперь рутина стала зловещей.

Я чувствовал, как меняется атмосферное давление в коллективе. Нет, мои парни — Захар, Бугай, Степан, Остап, Митяй, другие — были тверды как кремень. Они видели меня в деле, видели, как я закрывал их от гнева Орловского. Их лояльность была стопроцентной, подтверждённой кровью.

Проблема была в «болоте». В основной массе серой, безликой казачьей вольницы, которая всегда колебалась вместе с «линией партии».

Идя через двор в кузницу к Ерофею (нужно было выправить погнутую саблю), я заметил, как смолкают разговоры при моем приближении. Мужики, сидевшие кучками, вдруг начинали увлечённо разглядывать свои сапоги или небо. Кто-то сплёвывал мне вслед. Не под ноги, как раньше, с вызовом, а именно в спину, с какой-то брезгливой, потаённой злобой.

— Продажная шкура, — донеслось до меня откуда-то из-за угла барака.

Я резко обернулся. Никого. Только мелькнула чья-то спина в драном зипуне.

«Паранойя? Или начало активной фазы дезинформационной кампании?» — подумал я, стискивая зубы.

Ответ нашёлся вечером того же дня.

Я сидел у себя в лекарской избе, перебирая травы. Запах сушёного чабреца и зверобоя успокаивал нервы, возвращая мысли в конструктивное русло. Дверь скрипнула, и, не стучась, вошла Белла.

Она выглядела уставшей. Под её всегда яркими, горящими глазами залегли тени. Она плотно прикрыла дверь и привалилась к ней спиной, словно баррикадируя вход.

— Плохо дело, Семён, — сказала она без предисловий.

— Орловский готовит арест? — я отложил пучок травы.

— Хуже. Орловский готовит почву. А сеет на ней Григорий. И, надо отдать должное этому подлецу, сеет он густо.

Она прошла к столу, налила себе воды из кувшина и жадно выпила.

— Помнишь тот момент в Яру? — спросила она, глядя на меня поверх кружки. — Когда ты отпустил молодого турка?

У меня холодок пробежал по спине. Я знал, что это моё решение было рискованным активом.

— Помню. Я сохранил жизнь «золотому мальчику», чтобы создать долг чести. Расчёт на будущее.

— Для тебя это расчёт, — криво усмехнулась Белла. — А для Григория это стало подарком судьбы. Ты знаешь, что говорят в куренях?

Я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает глухая злость.

— Говорят, что не было никакого боя. Ну, то есть бой был, но только для отвода глаз. Чтобы положить лишних свидетелей — старика, Емелю, Мишку. А на самом деле, — она понизила голос, подражая гнусавому шепоту сплетника, — десятник Семён встретился с басурманами, чтобы передать им весточку.

— Какую, к чёрту, весточку⁈ — я вскочил так резко, что лавка опрокинулась.

— О путях, Семён. О том, где посты сняты, где броды открыты. О том, что сотня Максима Трофимовича ушла на юг, и острог сейчас полуголый, как девка в предбаннике.

Я замер, оглушённый наглостью этой лжи. Это был не просто, извините, «наброс на вентилятор». Это было обвинение в измене. Самое страшное, что может быть на границе.

— Григорий рассказывает всем, кто готов слушать, — продолжила Белла. — Он якобы узнал от одного из ваших. Якобы ты стоял с этим молодым агой, шептался с ним на их, собачьем языке. И не убил его, когда мог, а отпустил. И что парень тебе рукой помахал, как другу. «Долг платежом красен» — так ты ему крикнул?

— Да, я крикнул «Borç ödenir»! — прорычал я, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Это значит, что он нам должен!

— А Григорий переводит это иначе. Он говорит, что ты сказал: «Долг уплачен». Мол, ты свою часть сделки выполнил, информацию сдал, а они теперь тебя не тронут и золотом осыпят. А ребят положили специально, как жертву, чтобы никто правды не узнал. Мол, ты думал, только они увидели. Но оказалось, что не только они.

Я схватился за голову. Какая нелогичная и немыслимая чушь. От начала и до конца. Но в своей извращённой, подлой простоте — гениальная.

Григорий взял факт — я действительно говорил с турком, я действительно его отпустил — и вывернул его наизнанку, натянув на него шкуру предательства. И ведь как красиво ложится! Я веду себя странно. Я знаю «науки», непонятные простым казакам. От кого они? От бесов или от басурман? Теперь пазл сложился.