— Почему молчит Бугай? Захар? Они же были там! — выдохнул я. — Они видели, как мы дрались!

— Они говорят, Семён. Они кричат, бьют морды тем, кто повторяет эту байку. Но… — Белла отвела взгляд. — Сомнение — оно как ржавчина. Григорий умеет сыпать соль на раны. Он спрашивает: «А почему старик погиб, а Семён остался без тяжёлых ран? Почему Семён живой вернулся, а лучших людей там оставил?». И люди начинают думать. Думать страшно.

Я подошёл к окну. Сквозь мутную «слюду» я видел двор острога. Там, в сумерках, сновали люди. И теперь каждый силуэт казался мне потенциальным врагом.

Это была информационная война. И я, человек из двадцать первого века, привыкший к пиару и маркетингу, проигрывал её местному сумасшедшему с отбитой головой, потому что он играл на поле первобытного страха.

— Орловский? — спросил я, не оборачиваясь.

— А что Орловский? — хмыкнула Белла. — Он сидит в своей избе, нюхает платочек и ждёт. Ему даже делать ничего не надо. Он просто дал Григорию полную свободу. Ему не нужно самому казнить тебя. Ему нужно, чтобы казаки сами, своими руками, разорвали тебя как предателя. Или выдали ему связанным. И тогда он умоет руки — «глас народа», мол.

«Латентная фаза конфликта», — повторно отметил мой мозг. Орловский дистанцировался. Он создаёт условия, в которых меня уничтожит среда. Токсичная среда, которую он же и отравил руками Григория.

— Что с этим можно сделать? — спросила Белла, подходя ко мне сзади и кладя руки мне на плечи. — Может, убить Гришку? Тихо, ночью? Я могу.

— Нет, — я накрыл её ладони своими. — Теперь — нет. Если Григорий умрёт сейчас, все решат, что я убираю свидетеля. Это только подтвердит слухи. Мертвый Григорий станет мучеником, который «знал правду».

Я развернулся к ней лицом.

— Нам нужно другое. Нам нужна своя история, чтобы люди её повторяли.

— Как это? — не поняла цыганка.

— Нам нужна своя правда, Белла. Громкая, ясная. И мне нужно знать каждый шепоток. Кто именно разносит слухи активнее всего? Кто колеблется?

— Дружки Гришкины стараются. И ещё несколько запуганных, подкупленных.

— Список, — потребовал я, включая режим антикризисного управления. — Мне нужны имена. Собери мне как можно скорее полный список: кто, где говорит, кому должен, чего боится. На бересте нацарапай.

— Сделаю, — кивнула она. — Но Семён… ты понимаешь, что времени мало? Если Орловский решит, что людей он взъел как надо, он объявит сбор круга. И там тебе предъявят обвинение. В измене.

— Пусть предъявляют, — процедил я сквозь зубы. — Я не «крот». И я докажу это. Не словами.

Белла ушла, растворившись в ночи так же бесшумно, как и появилась. А я остался один в избе, чувствуя, как стены давят на меня.

Я недооценил Григория. Я думал, что отбитая голова сделала его глупым, импульсивным психопатом. Но травма, видимо, сработала хитрее. Она убрала тормоза, убрала мораль, но оставила, и даже обострила, звериную хитрость и параноидальную подозрительность, которая так легко трансформировалась в умение строить теории заговора.

Григорий не просто мстил. Он конструировал реальность, в которой я — злодей, а он — прозорливый герой, раскрывший заговор. И в этой реальности у меня не было ни единого шанса, Если я буду верить, что люди разберутся по совести.

Той ночью я не спал. Я сидел при свече и писал, а точнее — царапал писалом. Я писал план. План контратаки. Если они хотят войну компроматов — они её получат. Если они используют ложь как оружие, я буду использовать правду как скальпель. И резать буду по живому.

Утром, выйдя на крыльцо, я нос к носу столкнулся с Захаром. Он сидел на ступенях и точил свой клинок. Звук камня о сталь был как метроном.

— Слыхал я, батя, — сказал он, не поднимая головы, — что про тебя брешут. Бугай вчера двух рыл отделал в квасной. Зубы выбил. За то, что якобы под турецкой рукой лежишь.

— Зря, — ответил я, глядя на рассветное небо. — Кулаками рот не заткнёшь. Только злости прибавишь.

— А чем заткнёшь? — Захар поднял на меня глаза. В них была преданность, но и тревога. — Они ж верят, Семён. Народ тёмный. Им сказку страшную расскажи — они и рады бояться.

— Делом, Захар. Делом, — я положил руку ему на плечо. — Собирай наших. Весь десяток. И в лекарскую избу, ко мне. Будем разговор держать.

Я знал, что Гришка-дурачок наблюдает из какой-нибудь щели. Или один из его прихвостней. Видит, как я собираю своих. Пусть видит. Пусть думает, что мы готовимся к обороне или побегу.

На самом деле мы готовились к тому, чтобы перевернуть доску. Но пока надо мной висела тень измены, каждый мой шаг был прогулкой по минному полю. И я чувствовал, как тикают секунды на таймере бомбы, подложенной под мой авторитет…

Следующий день. Пасмурное утро. Густой туман стелился повсюду. Сырость пробирала до костей, заставляя старые раны ныть, напоминая о каждом пропущенном ударе и каждой неудачной сделке с судьбой.

Я сидел на крыльце своей избы, допивая остывший травяной отвар, и смотрел, как в молочной мгле растворяются очертания частокола. В голове крутился план контрмер против информационной атаки Григория, но работа шла туго. Трудно строить стратегию защиты бренда, когда твой «офис» готовят к сносу, а тебя самого — к увольнению без выходного пособия, зато с петлёй на шее.

Тишину разрезал топот бегущих ног. Вскоре из тумана вынырнула фигура посыльного — того самого вихрастого паренька, который уже стал «вестником перемен» в моей жизни. Он бежал быстро, шлёпая лаптями по грязи, и вид у него был встревоженный.

— Десятник Семён! — запыхавшись, крикнул он, едва поравнявшись с моим крыльцом. — Срочный сбор! Наказной атаман всех десятников к себе кличет! Немедля!

Я медленно поставил кружку на ступеньку.

— Опять смотр? — спросил я устало. — Или снова нужники инспектировать будем?

— Нет, батя, — паренёк округлил глаза, переходя на шёпот. — Дело серьёзное. Там… там в избе свет всю ночь горел. И крики слышны были. Страшные. Будто режут кого. А потом затихло всё.

Я нахмурился. Крики ночью в резиденции Орловского? Не слышал. И это не вписывалось в график его бюрократической рутины. Филипп Карлович предпочитал тишину и благовония, а не застенки инквизиции. Если только…

— Кто ещё приглашён? — спросил я, поднимаясь.

— Все. Сотник Тихон Петрович, Остап, Митяй, другие десятники.

— Понял. Иду.

Я вернулся в избу, накинул кафтан, проверил, легко ли ходит чекан в петле. Инстинкт подсказывал: это не суд надо мной. По крайней мере, не прямо сейчас. Для суда толпу собирают на плацу, а не зовут командиров в узкий круг. Это совещание совета директоров. Экстренное.

В избе наказного атамана воздух давил. Запах прогоревших свечей смешивался с ароматом дорогого табака и чем-то ещё… острым, железным. Запахом свежей крови и страха.

За длинным дубовым столом уже сидели все ключевые фигуры нашего маленького гарнизона.

Сотник Тихон Петрович, мрачный как туча, барабанил пальцами по столешнице. Другая его рука сжимала край стола так, словно он хотел отломить кусок дерева. Остап сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку. Митяй нервно покусывал ус. Даже Григорий был здесь. Он жался в углу, поближе к печи, и на его лице, всё ещё расцвеченном синяками, читалась странная смесь злорадства и животного ужаса.

Во главе стола сидел Филипп Карлович — за своим рабочим столом, как всегда заваленным свитками, придвинутым к длинному, поставленному буквой Т. В центре стола Орловского лежала карта.

Сегодня он не выглядел тем лощёным павлином, которого мы привыкли видеть. Лицо его осунулось, под глазами залегли темные круги, а идеально напомаженные усы слегка обвисли. На столе перед ним лежала карта — старая, затёртая, с рваными краями.

Я вошёл, коротко кивнул присутствующим и встал у края стола, рядом с Тихоном Петровичем. Садиться мне не предложили, да я и не напрашивался.