— И когда? — спросил я. — Приказные дела в Москве идут неспешно. Пока прошение рассмотрят, пока дьяк перо очинит…

— В том-то и дело, что Орловский будто бы какие-то свои ходы пустил. Или родню влиятельную привлёк, — Тихон Петрович постучал пальцем по столу. — Гонца он выслал самого скорого, как только про янычар проведал. Если всё сложилось… они уже близко быть должны.

— Значит, у нас есть шанс, — я почувствовал, как внутри загорается надежда. Слабая, робкая, но надежда. — Если рейтары придут, если сотня Трофимовича вернется… Мы сможем дать бой.

— Сможем, — кивнул сотник. — Но пять дней… Семён, Орловскому надо доложить. О записке твоей. Поручаю это тебе сделать.

Я скривился. Идти к «затворнику» не хотелось.

— Он же меня на порог не пустит. Орать будет про заразу.

— А ты через дверь ори. Или записку рейтару из охраны отдай. Ему знать надо. Он хоть и трус, но наш атаман.

Я встал. Ноги гудели, но сидеть было нельзя.

— Добро, батько. Пойду обрадую нашего сидельца. А вы… вы спите, поправляйтесь полностью. Вам силы нужны будут — оборону держать.

Тихон Петрович устало махнул рукой.

— Иди, Семён. И спасибо тебе. За весточку эту. Может, и вправду… окупится твоя доброта.

Весь следующий день прошёл в лихорадочной суете. Я, Бугай, Прохор, Степан и Захар курсировали по острогу. Проверяли посты, укрепления, латали дыры в частоколе, пересчитывали запасы свинца.

А ближе к вечеру земля дрогнула.

Сначала это был просто гул — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то с севера. Потом показалась пыль на горизонте.

— Татары⁈ — заорал кто-то на стене.

— Откуда татары с севера, дурья башка⁈ — гаркнул я, взбегая на вышку.

Я приставил ладонь козырьком ко лбу. Солнце уже садилось, и в его косых лучах блестело железо. Много железа. Ровные ряды, штандарты, ритмичный шаг коней.

Это были не казачьи разгильдяи. Это шла регулярная армия.

— Открывай! — заорал караульный десятник снизу. — Свои! Государевы люди!

Ворота распахнулись, и в острог, громыхая амуницией, начала втягиваться кавалерия.

Рейтары.

Я смотрел на них с невольным уважением и управленческой оценкой. Экипировка — мое почтение. Кирасы воронёные, шлемы-шишаки блестят, сапоги высокие (а у многих — ботфорты). У каждого — карабин в седельной кобуре, пара пистолей за поясом, тяжелый палаш на боку. Кони сытые, сильные.

Их было много. Больше сотни, думаю. Они заполнили собой весь плац, тесня наших казаков к куреням.

Атмосфера в остроге мгновенно изменилась. На смену вольнице пришло ощущение службы и власти.

Дверь резиденции Орловского распахнулась настежь. Наш «пленник» вылетел на крыльцо быстрее пробки из бутылки шампанского. Куда делись страх перед микробами и платочек у носа?

Филипп Карлович сиял. Он был в своем лучшем парадном кафтане, при шпаге, с наградной цепочкой через плечо. Его лицо лоснилось от счастья.

— Наконец-то! — прокричал он, раскинув руки, словно хотел обнять всю конницу сразу. — Прибыли! Подмога!

Из строя рейтар выехал командир — грузный мужчина с пышными усами, в богатой кирасе с золотой насечкой. Он неспешно спешился, передал поводья подбежавшему солдату и шагнул к крыльцу, снимая шлем.

— Ротмистр фон Визин, — проговорил он с лёгким, едва уловимым акцентом, слегка кланяясь. — По государеву указу прибыл к вам на подмогу: стоять с гарнизоном и быть против всякой вражьей силы.

Орловский чуть ли не спрыгнул со ступенек, хватая ротмистра за руку и тряся ее обеими своими.

— Голубчик! Карл Иванович! Как же я рад! Вы не представляете, как вовремя! Мы тут… мы тут в осаде практически! Болезни, враги, предатели… — он метнул быстрый, ядовитый взгляд в мою сторону, но тут же вернул сияющую улыбку гостю. — Но теперь-то! Теперь все узнают, с кем связались!

Я стоял в стороне, прислонившись к стене кузницы, и наблюдал за этим спектаклем.

— Ну что, батя, — тихо сказал подошедший Захар, сплевывая на землю. — Приехали государевы люди. Теперь нас к последнему месту оттеснят?

— Посмотрим, Захар, — ответил я, не сводя глаз с Орловского. — Рейтары — это сила. Это шанс выжить. А кто тут главный, мы ещё уладим. Главное, чтобы эти красивые кирасы не оказались из фольги, когда янычары пойдут на приступ.

Орловский тем временем уже уводил ротмистра в свою избу — видимо, зараза там чудесным образом самоликвидировалась от присутствия высокого гостя. Рейтары начали спешиваться, деловито расставляя палатки прямо посреди плаца и вокруг. Теперь плац стал станом. Также они привезли с собой изрядный запас провизии и сдали его в общий склад и харчевню.

Начиналась новая глава. Глава, в которой нам предстояло воевать не только с врагом внешним, но и уживаться с элитой из Москвы, которая смотрела на нас, казаков, как на грязь под ногами.

Итак, к следующему дню люди фон Визина обжились стремительно и уверенно. Палатки выросли ровными рядами, словно по чертежу. Коней привязали к коновязям, бесцеремонно отогнав наших лошадей к дальнему частоколу. Мыться решили в нашей бане, так же, как и питаться в харчевне — свои они даже не стали разворачивать. За кухней временно поставили старшим рейтарского повара, чтобы у государевых воинов с едой всё было в порядке — не доверяли нашим, боялись крысиных хвостиков в супе.

В целом же хочу отметить: после их прибытия запах нашего привычного дымка и навоза сменился оружейным маслом, хорошо выделанной кожей и той особой, казарменной сытостью, которая бывает только у регулярных частей.

Орловский-Блюминг расцвел. Он ходил гоголем, постоянно крутился возле фон Визина, что-то жарко нашептывал ему, тыча пальцем то в сторону прогнившей башни, то в сторону куреней, где жили наши мужики — «грязная вольница».

Но мне было не до сантиментов и не до классовой ненависти. У меня в голове тикал таймер. «Пять дней», — написал Ибрагим. Два из них уже почти прошли. Осталось три.

Вечером того же дня все руководители, начиная с младших, собрались в избе атамана. На этот раз, кроме Тихона Петровича, меня, Остапа, Митяя и других десятников, там сидел и Карл Иванович фон Визин. Орловский, конечно, сидел во главе стола, раздуваясь от важности, хотя все догадывались: оперативные решения временно будет принимать ротмистр.

Фон Визин оказался мужиком крепким, немногословным и, к моему удивлению, не брезгливым. Он внимательно выслушал доклад сотника о состоянии стен, покачал головой, но истерик не закатывал.

— Ситуация дрянь, господа, — констатировал он густым басом. — Стены — труха. Артиллерии у нас нет. Против осадных орудий турок мы продержимся, дай Бог, сутки. Если, а точнее, когда они подведут сапы или начнут бомбардировку ядрами — нам конец.

— Вот! — взвизгнул Орловский. — Я же говорил! Надо было раньше…

— Раньше надо было стены чинить, Филипп Карлович, — оборвал его ротмистр, даже не глядя в его сторону. — А теперь поздно сетовать… то есть, рассуждать. Задача — выстоять.

В избе повисла безнадёжная тишина. Все понимали: даже с рейтарами нас всё ещё мало. И чудесных незаменимых ребят из Армии Мёртвых в помощь у нас не было, как у Арагорна. Тысяча янычар — это мясорубка, которая перемелет нас вместе с нашими амбициями.

Я поднял руку.

— Разрешите слово молвить? — спросил я, глядя на фон Визина.

Орловский скривился:

— Опять ты со своей химией? Уксусом турок поливать будешь?

— Пусть говорит, — махнул рукой ротмистр. — У парня глаза умные. Говори, десятник.

Я встал и положил руку на карту на столе.

— Карл Иванович, Тихон Петрович. Если мы сядем в глухую оборону — мы проиграем. Это вопрос времени и огня. Стены не выдержат. Нам нужно менять условия задачи.

— И как же? — прищурился фон Визин.

— Нам нужно ударить первыми. Но не в лоб, а скрытно, хитростью. По-диверсионному.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Турки идут бодро. Они уверены в своей силе. Они наверняка знают, что нас гораздо меньше, что стены наши слабы. Они, скорее всего, даже нормального боевого охранения на ночевках не выставляют, считая нас крысами, загнанными в угол.