Я развязал шёлковый узел, озираясь по сторонам. Пальцы слегка подрагивали — возбуждение всё ещё гуляло в крови. Внутри свёртка оказался кусок плотной, качественной бумаги.

— Свет, — коротко бросил я Федьке.

Казак аккуратно поднёс тлеющий фитиль своей пищали ближе. В тусклом красноватом свете я развернул записку. Буквы были выведены неумело, угловато, явно рукой человека, не привыкшего к латинице. Чернила, казалось, смешаны с сажей.

Я вгляделся в текст.

«Simon. Dolg vernul. 5 dney. Sturm. Ibrahim.»

И ниже, уже более уверенно, была пририсована какая-то закорючка — личная тамга или роспись. Да… за время жизни здесь я узнал и то, что такое османская тамга.

Я опустил руку с запиской. В голове щёлкнуло понимание.

Ибрагим. Тот самый молодой «золотой мальчик» в дорогом шлеме, которого я прижал своим клинком к стене Чёрного Яра. Тот, которому я крикнул «Borç ödenir!» — «Долг будет оплачен», отпуская его восвояси вместо того, чтобы перерезать глотку.

Григорий строил на этом теории заговора. Орловский видел в этом мою слабость и некомпетентность.

А я, оказывается, поставил на правильную лошадь.

— Что там, батя? — Федька с тревогой заглядывал мне через плечо. — Дурные вести?

— Как посмотреть, Федька, — медленно проговорил я, сворачивая бумагу и пряча её за пазуху, ближе к сердцу. — Вести паршивые, но своевременные.

Я начал считать в уме.

Мы получили информацию от «языка» про полторы-две недели. А на следующий день началась дизентерия. Мы боролись с ней активо десять дней.

Записка гласила: «5 дней». В сумме — примерно те самые две недели.

Всё сходилось. Идеально, до дрожи сходилось. Ибрагим не знал, что мы пытали его человека. Он не знал, что мы в курсе про янычар. Он рисковал головой, пробираясь к стенам или посылая своего лучшего лучника, чтобы вернуть долг жизни. Он дал нам точную дату штурма.

Пять дней.

Это не две недели абстрактного «скоро». Это конкретный срок. Около ста двадцати часов.

— Федька, — я повернулся к парню. Голос мой стал твёрдым, деловым. — Никому ни слова про стрелу, чтобы лишний переполох не поднимать. Я её сам сожгу сейчас в пламени костра на территории. Если спросят — показалось. Веткой по стене хлестнуло. Понял?

— Понял, Семён. Могила, — кивнул он, хотя в глазах читался испуг.

— Молодец. Стой зорко.

Я похлопал его по плечу и быстро зашагал к лестнице.

Моя инвестиция сработала. Милосердие в этом жестоком веке конвертировалось в информацию. И теперь у меня было преимущество, которого не было ни у Орловского, ни у кого-либо ещё. Я знал точное время.

Пять дней, чтобы превратить этот дырявый сарай в крепость. Пять дней, чтобы успеть сделать то, что казалось невозможным.

Когда я спускался во двор, и запах степи уже не казался мне таким мирным. Он пах порохом, дымом и кровью.

«Долг вернул», — прошептал я себе под нос. — «Спасибо, Ибрагим. Мы квиты. А теперь посмотрим, кто кого».

Нужно было срочно к сотнику, даже если он уже спит. Ночь переставала быть рядовой, томной. Она становилась рабочей.

Ночная прохлада, еще недавно казавшаяся спасением от дневной духоты и запаха уксуса, теперь обжигала легкие. Я бежал к избе сотника, стараясь не поскользнуться в грязи. Сердце колотилось не от физической нагрузки, а от осознания того таймера, который включился в момент удара стрелы в частокол.

Пять дней. Сто двадцать часов. В моём прошлом мире за это время можно было за один раз пройти основную сюжетную часть Red Dead Redemption 2, и ещё бы осталось время на сон, еду и туалет. Здесь за это время нужно было подготовиться к тому, чтобы не сдохнуть.

Окна избы Тихона Петровича светились тусклым желтым светом. Сотник не спал, как оказалось. Видимо, старые раны и груз ответственности — плохие компаньоны для здорового сна.

Я не стал стучать деликатно, как полагается младшему по званию. Толкнул дверь плечом и шагнул внутрь, сразу запирая ее за собой на засов.

Тихон Петрович сидел за столом, склонившись над картой местности. Перед ним стояла недопитая кружка кваса. Увидев меня, взмыленного, с горящими глазами, он медленно поднял голову. Брови его сошлись на переносице.

— Ты чего, Семён? Пожар, что ли? Или опять кто руки не помыл? — голос у него был хриплый, уставший.

— Хуже, батько, — я подошел к столу и сел напротив, выложив перед ним измятый листок с корявыми буквами. — Отсчёт пошёл.

Сотник взял бумагу, поднес ее ближе к свече. Щурился долго, пытаясь разобрать латиницу.

— «Sturm»… «Ibrahim»… — прочитал он по слогам. Потом поднял на меня настороженный взгляд. — Это откуда? Погоди… Оттуда? От турок?

— Оттуда. Помните того молодого в Чёрном Яру? Которого я отпустил.

Тихон Петрович хмыкнул, откладывая записку.

— Помню. Из-за которого Гришка на тебя всех собак спустил. Выходит, не зря отпустил?

— Выходит, расчёт окупился, — кивнул я. — Пять дней, Тихон Петрович. У нас есть ровно пять дней до того, как здесь станет очень жарко. И это не домыслы — это весть от того, кто пойдёт на нас приступом.

Сотник потер лицо ладонью, скребнул ногтями по седой бороде. Он не выглядел испуганным. Скорее, сосредоточенным, как человек, который долго ждал удара и наконец увидел замах.

— Пять дней… — протянул он. — Как и сказал пленный. Но стены всё ещё гнилые, а люди после дриста шатаются. И пороха — с гулькин нос.

— Зато мы теперь точно знаем время, — возразил я. — Это уже половина победы. Внезапности не будет.

Тихон Петрович вдруг усмехнулся — криво, одним уголком рта.

— Знаешь, Семён… А ведь не только ты у нас стратег. Наша белая кость, Орловский, тоже, оказывается, не только платки нюхать горазд.

Я удивленно поднял бровь.

— Филипп Карлович? Да он же заперся и дрожит, как осиновый лист.

— Дрожит, да дело делает, — сотник отодвинул кружку. — Еще в начале мора, когда только первые животы прихватило, он гонцов разослал. Я тогда подумал — паникует, жалобы в Москву строчит, на всякий случай себе оправдание стелет. А он, хитрая лиса, о своей шкуре пекся, да с размахом и наперед.

Тихон Петрович понизил голос, словно и правда опасался, что у бревен есть уши.

— Не просто строчил. Сразу в Разрядный приказ послал: мол, дело худое, мор, люди слабеют, а по «языку» — турок готовится, не мелочь какая, тысяча сабель, не меньше. И тут же вторым гонцом — на юг, Максиму Трофимовичу.

Он чуть усмехнулся, но без веселья.

— Не так, чтобы «бросай службу и назад», нет. По уму сделал. Приказал быть наготове: как только смена из государевых людей выйдет, так сразу сниматься и гнать сюда, не теряя ни дня. А смену — из ближних городов, из городовых, служилых, кто под рукой у воевод. Надежных, чтоб на берегу без глаза не осталось, коли наша сотня сюда возвращается.

— Значит, он заранее все провернул… — пробормотал я.

— А то. Указ царский не нарушил, службу не ослабил. И слова против не скажешь.

Я сразу прикинул в уме.

— Успеют? Сотня Максима Трофимовича.

Тихон Петрович помолчал, покрутил кружку.

— Ммм… Ежели дороги не раскиснут — должны. Уже в пути, должно быть. Орловский потому и торопился, чтоб всё успеть. Сотня — это не шутка. Лишняя сотня сабель, лишние пищали. При тысяче турок-то.

Он поднял на меня взгляд.

— Вот потому и говорю: дрожит. Но не дурак. И это еще не всё.

Сотник наклонился ко мне через стол.

— Карлович в Разряд ещё один запрос кинул. Срочный. «Чрезвычайной важности», как он любит писать. Запросил усиление. Рейтар московских. Сотню, а то и больше. С огнестрельным боем, в броне. Не знаю, дадут ли таких ратных людей добрых, но запрос положен. Дальше — как решат.

Я присвистнул. Рейтары «нового строя» — это не наша разношерстная казачья вольница. Это обученные. Карабины, пистолеты, палаши, дисциплина (в теории). Если они придут… расклад меняется. Из «безнадёжного» он становится «напряжённым, но рабочим».