Но я посмотрел на его снаряжение. Дорогая кольчуга. Перстень с рубином на пальце. Шёлковый кушак. Это не простой головорез. Это чья-то «золотая молодёжь». Чей-то сын. Чей-то важный актив.

Убить его — значит, просто добавить единичку в графу «фраги». Оставить в живых — создать переменную в уравнении, которое я ещё не решил.

Импульс был иррациональным, противоречащим всей моей ненависти к тем, кто пять минут назад убил моих людей. Но я всегда доверял интуиции на переговорах.

Я чуть ослабил нажим клинка. Но не убрал его.

— Git, — прохрипел я на ломаном турецком, слово, которое всплыло из глубин памяти, то ли из фильмов, то ли из разговорника для туристов. К тому же мы (казаки нашего острога) слишком долго воевали и поневоле знали несколько их слов и фраз — так же, как они знали наши. — Git buradan! (Уходи отсюда!)

Его глаза расширились ещё больше. Он не верил.

Я убрал саблю и толкнул его в спину, в сторону его отряда.

— Borç ödenir! — крикнул я ему вслед фразу, смысл которой он должен был понять. Долг платежом красен. Или долг платят. Или долг будет уплачен. В общем, он меня понял.

Турок споткнулся, обернулся на меня, всё ещё ожидая удара в спину. Увидел, что я стою, опустив оружие. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь облегчения и потрясения.

— Ты шо творишь, Семён⁈ — заорал Бугай, который только что раскроил череп очередному противнику. — Руби гада! Он же наших положил!

— Отставить! — рявкнул я, не оборачиваясь. Мой голос перекрыл шум боя. — Дать ему уйти, это приказ!

— Он враг! — взревел Степан, вытирая кровь с лица. — Он старика убил!

— Мёртвый враг — это статистика! — гаркнул я, поворачиваясь к ним своим окровавленным, страшным лицом. — Это цифра в отчёте Орловского! А живой и обязанный жизнью — это ресурс! Это мой вклад в будущее! Доверьтесь мне.

Молодой осман уже добежал до своих. Он что-то быстро, резко прокричал. Повелительно.

Дели, которые уже готовились ко второй волне атаки, замерли. Они недовольно заворчали, оглядываясь на нас, на трупы своих и наших, валяющиеся в грязи. Их было всё ещё больше, они, вероятно, могли нас дожать. Но приказ есть приказ.

Молодой ещё раз посмотрел на меня. Вскинул руку в странном жесте — не угрозы, а скорее признания. И свистнул.

Турки начали отходить. Организованно, но быстро. Они подхватывали своих раненых, вскакивали на коней, оставленных у входа в яр, и растворялись в вечерних сумерках, как кошмарный сон.

Мы остались одни в овраге. Боевой десяток выстоял. Но трое теперь лежали в пропитанной кровью грязи, и тепло уже уходило из их тел.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь надсадным хрипом раненых и фырканьем лошадей.

Я опустил саблю. Руки дрожали — спад боевой горячки. Я подошёл к телу старика. Он лежал на спине, глядя остекленевшими глазами в небо. Его борода, за которую он так держался когда-то и которую сбрил по моему наставлению, уже не имела значения…

Я сел рядом с ним на корточки и закрыл ему глаза.

— Прости, брат, — прошептал я. — Мы выставим счёт за это. Полный счёт.

— Зря ты его отпустил, батя, — глухо сказал Захар, подойдя ко мне. Он баюкал свою правую руку — чаша была незначительно деформирована, крюк в крови по самое основание. — Зря. Зверь доброты не помнит.

— Это не доброта, Захар, — я поднялся, чувствуя, как каждая мышца вопит от боли. — Это трезвый ум. А зверь… зверь помнит страх и силу. Он увидел и то, и другое.

Я посмотрел на своих выживших. Измотанные, израненные, злые на меня и на весь свет.

— Собрать оружие и трофеи, если это вообще можно так назвать при таком раскладе, — скомандовал я сухо, пряча эмоции в дальний ящик. — Своих погрузить на коней. Мы не оставим их здесь на корм волкам и коршунам. Возвращаемся.

Мы выбирались из Чёрного Яра молча. Отряд выживших, которые отказались умирать по приказу.

Дорога назад напоминала похоронную процессию, растянувшуюся во времени и пространстве. Мы не ехали — мы тащились. Лошади, почуяв близость дома, пытались прибавить шаг, но всадники их не пускали. Никто не хотел въезжать в ворота первым. Первым везти новости, от которых сослуживцы начнут смотреть исподлобья и станут задавать вопросы, на которые нет правильных ответов.

Тела наших — старика, молодого парня из пополнения и Емели — мы привязали поперёк сёдел их же коней. Они ехали с нами, молчаливые пассажиры, чей контракт истёк досрочно.

Я ехал во главе этого траурного кортежа, сгорбившись в седле. Каждый шаг коня отдавался тупой болью в отбитом плече и ещё более острой, фантомной болью где-то в районе совести. В моей голове, словно на сломанном мониторе, мигала красная надпись: «Потрачено». Три бойца потеряны безвозвратно. Три человека, которые поверили мне, побрились, мыли руки и учились держать строй, теперь были кусками остывающего мяса.

Ворота острога открыли не сразу. Полусонный караульный долго щурился в темноте — вроде и голоса знакомые, но не узнавая нас с виду — грязных, окровавленных, похожих на восставших мертвецов из дешёвого хоррора.

Наконец, створки со скрипом поползли в стороны.

Мы медленно въехали на плац. Жизнь здесь шла своим вечерним чередом: где-то лаяли собаки, пахло дымом и ужином. Но стоило нам появиться, как звуки начали стихать, словно кто-то медленно выкручивал ручку громкости на минимум. Казаки замирали, провожая нас взглядами. Они не высыпали в этот раз к стене сразу же, как было после возвращения из Волчьей Балки. Из-за системного давления Григория, чтобы «с нами не якшаться» или подкупа. Но они всё понимали и многие даже на расстоянии сопереживали нам. Они видели тела. Они видели кровь на наших доспехах.

И, разумеется, нас встречал «комитет по встрече».

Григорий стоял, опираясь плечом о столб коновязи, жевал вяленую рыбу, сплёвывая мелкие косточки. Его лицо, носящее следы «воспитательной работы» Захара и моей, кривилось в ухмылке. Он въедливо искал глазами что-то в тусклой освещённости и нашёл. Три лошади с погибшими, ещё с утра бывшими живыми.

Я видел, как в его единственном здоровом глазу зажёгся огонёк злорадства. Не скорби по своим, не злости на врага — а чистого, дистиллированного удовлетворения от того, что «выскочка Семён» не справился.

Я направил коня прямо к нему. Остановился в шаге. Спешился тяжело, чувствуя, как ноги гудят после долгой дороги.

Григорий не отодвинулся. Он расценил моё молчание как слабость. Как признание поражения.

— Ну что, вояка? — протянул он гнусавым, противным голосом, нарочно громко, чтобы слышали собравшиеся. — Привёз трофеи? Или только своих покойников, перекинутых через лошадей, словно мешки? Не сдюжили против турок. Хах. Это тебе не в нужниках копаться.

Он набрал воздуха, чтобы выдать новую порцию яда, уже открыл рот для следующей фразы, наверное, про то, что Орловский теперь с меня шкуру спустит.

Но я не стал слушать. Я просто устал. Устал от его голоса, от его интриг, от его существования.

Без замаха. Без предупреждения. Без красивых фраз из боевиков в стиле «Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье…»

Я просто выбросил правую руку вперёд. Жёстко, коротко, вкладывая в удар весь вес тела, всю злость на Орловского, на турок, на себя самого.

Удар пришёлся точно в его болтливую челюсть.

Раздался сухой, неприятный хруст. Голова Григория мотнулась назад, ноги оторвались от земли. Он рухнул в пыль как мешок с картошкой, даже не успев вскрикнуть. Только глухо стукнулся затылком о утоптанную землю и затих, раскинув руки.

Тишина на вокруг стала абсолютной. Даже собаки заткнулись.

Я стоял над ним, потирая ноющие костяшки. Смотреть на него не хотелось. Хотелось вымыть руки. Спиртом. Тщательно.

— Ещё вопросы есть? — спросил я в пустоту, не повышая голоса.

Вопросов не было.

Я развернулся к своим парням, которые спешивались, помогая снять тела погибших.

— Занести ребят в часовню, — скомандовал я, и голос мой прозвучал скрипуче, как несмазанная петля. — Прохору — обмыть и подготовить к отпеванию. По высшему разряду.