Очнулся я не от света и не от звуков, а разбудил меня запах.

Густой, жирный запах гари, от которого сводило скулы. В нём чувствовалась примесь чего-то ассоциативно знакомого… Хмм… Такой дух я чувствовал когда-то давно, ещё в годы медицинского студенчества, когда нас водили в приёмный покой и показывали тяжело раненых после аварий: сладковатый, тёплый, с металлической нотой запах крови, пролитой слишком много и слишком близко.

Я попытался открыть глаза, но веки не слушались — тяжёлые, словно налитые свинцом. В голове происходило что-то неладное. Боль пульсировала и то и дело вспыхивала короткими, ослепительными всплесками где-то у затылка и прошивала череп до самых глаз. Казалось, будто в голову с размаху вогнали ржавый строительный гвоздь-двухсотку и теперь медленно, без спешки, проворачивают его внутри плоскогубцами.

«Где я?» — мысль шевельнулась лениво, как сонная муха, увязшая в сиропе.

Я лежал на чём-то жёстком и неровном. Ладонь нащупала под собой вовсе не простыню, не ламинат съемной квартиры и даже не бетонный пол склада. Это была земля. Сухая, выжженная земля. И рядом — что-то мягкое. Тёплое. Но ощущение было странным: не тем тёплым, успокаивающим, какое возникает, когда рядом лежит полуголая девушка, а каким-то чужим, тревожным и неприятным.

С трудом разлепив глаза, я увидел небо. Оно было затянуто дымом и отдавало грязно-жёлтым, а не привычной серостью промзоны, на которой прошли последние пять лет жизни. Я попытался осмотреть себя, недоумевая: «Это что, какая-то шутка, для которой я слишком глупый?»

И тогда пришло оно. Осознание. Но не сразу.

Сначала оно пробилось сквозь боль, как чужой отголосок, как мысль, не имеющая права на существование.

Я — казак.

Эта мысль выглядела нелепо, примерно так же, как если бы я вдруг решил, что я балерина Большого театра. Я — Андрей. Тот самый Андрей, который ещё вчера сводил продажи бытовой техники за день, ругался по телефону с логистами из-за сорванной поставки и мечтал лишь о том, чтобы этот проклятый рабочий день наконец закончился. Андрей, с прокисшим молоком в холодильнике и двумя тысячами рублей на карте до получки.

Но тело… Тело помнило другое. Оно помнило седло, вес шашки на боку и сухой вкус степной пыли на губах.

Я попытался приподнять голову и тут же едва не взвыл от нового удара боли. Перед глазами поплыло. Когда зрение немного прояснилось, я увидел вокруг себя людей. Тела. Груды тел в изодранной, старомодной одежде: кафтанах, портках, поршнях со стёртой кожей на ступнях… Казаки. И они все тоже. Я лежал среди них, наполовину придавленный чьим-то увесистым, уже неподвижным торсом.

— Э-хе-хе… — раздалось совсем рядом. — Этот, гляди-ка, ещё шевелится.

Голос ударил по нервам мгновенно. Я с усилием сфокусировал взгляд и различил фигуру, нависшую надо мной. Грязное, засаленное лицо, редкая бородёнка, беспокойные глазки. «Мародёр», — подумалось мне. В руке он сжимал нож, простой обломок хозяйственного тесака, потемневший от засохшей крови.

Он скалился, прикидывая, куда удобнее ткнуть, чтобы не испортить одежду.

В другой жизни — той, где я числился типичным менеджером по продажам, я бы, наверное, закричал или попытался отползти. Сейчас же сработало не это. Сработали рефлексы, но не «типичные рефлексы Андрея».

Время словно сжалось. Я отчётливо видел, как напрягаются сухожилия на его грязной шее, как на лбу вздувается вена, как заблестели глаза и рука с ножом пошла вниз.

Сознание консультанта погасло. На его месте включилась мышечная память того тела, в котором я находился. Казака. И она странным, пугающе точным образом совпала с моими собственными навыками айкидо. Теми самыми, которыми я последние годы занимался без всяких целей, просто чтобы не свихнуться от магазинной рутины.

Рывок.

Я не успел подумать. Всё дальнейшее происходило автоматически, как в тот момент из «Матрицы», когда Нео загрузили в голову боевые навыки, и далее он начал применять их холодно, без эмоций, но с полной уверенностью в каждом движении. Левая рука сама ушла вверх, встречая удар скользя, принимая его по касательной. Перехват. Инерция его замаха сыграла против него. Но ничего, «ты попытался», — спокойно подумал я, и моё лицо озарила лёгкая усмешка.

— Тэ-эк! — успел выдавить мародёр.

Я дёрнул его на себя и в сторону, одновременно подтягивая ногу и вбивая колено ему под рёбра. Он потерял равновесие и рухнул прямо на меня. Нож просвистел у самого моего уха и воткнулся в землю.

Завязалась потасовка. Грязная, вязкая возня на трупах. Он был тяжелее и от него разило давно немытым телом и чесноком. А я оказался… техничнее. Или увереннее. Или злее. А может, просто слишком хотел жить.

Руки двигались сами. Захват за голову. Поворот. Рычаг. Давление. Сильнее, сильнее, ещё сильнее…

Вдруг внутри у него что-то сухо щёлкнуло.

Раздался звук — короткий, тошнотворный хруст, похожий на то, как ломается сухая ветка под сапогом. Тело мародёра сразу обмякло, превратившись в бесформенный груз. Глаза остекленели, бессмысленно уставившись в никуда.

Я сбросил его с себя и пару минут просто сидел, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном.

Потом я уставился на свои ладони. Они были залиты чужой кровью, липкой и ещё тёплой. И всё же это были не мои руки. Кожа грубее, пальцы в мозолях от поводьев, на костяшках — старые следы заживших ран, которых у меня никогда не было.

Я с силой ущипнул себя за предплечье. Больно. По-настоящему больно.

— Бред… — прошептал я. Голос сорвался, хрипел. — Это просто бред. Переутомление. Перегрев. Траванулся просроченным куриным салатом из дискаунтера. Галлюцинации…

Но боль была настоящей. И запах палёного мяса — настоящий. И мертвец с неестественно перекрученной шеей у моих ног — тоже. Это был не сон. Не наваждение после бесконечных смен в торговом зале, где я годами перекладывал отчёты, ценники и служебные бумажки.

«Верно говорил мой дед, что жизнь — непредсказуема. Но я не думал, что настолько», — рефлексировал я. «Я продавал людям пылесосы, кофемашины, утюги и бесполезные расширенные гарантии, годами повторяя одни и те же вежливые фразы. А смысл?.. Сейчас всё это не имело никакого значения. Я убил человека руками, без чужой воли и без помех. Сам, спокойно. Что самое интересное — осознание не вызвало всплеска чувств, как должно было бы, оно просто заняло место внутри, тягостное, но неподвижное. И вместе с ним пришло понимание: то, что произошло, останется со мной независимо от того, что будет дальше. Хммм… Мне сейчас вспомнилась та сцена из „Во все тяжкие“, когда учитель Уолтер Уайт первый раз убил человека — наркодилера Крейзи-8. Сначала — шок и ступор, попытки рационализировать. Затем быстрое переписывание смысла: „я сделал, потому что иначе нельзя“. Груз остаётся, но тема закрыта. По сути, у меня примерно так же, наверное…»

Размышляя о «смысле жизни», я огляделся. Вокруг догорала степь. Чёрный густой дым стелился по земле, съедая горизонт. Слышались стоны, такие тихие, надломленные, безнадёжные, почти стыдливые. Кто-то звал мать, кто-то — жену, кто-то, видимо, боевого товарища, а кто-то хрипло просил воды. Остальные уже не просили ничего, они просто тянули воздух ртом или выли от боли, по-животному, пока хватало сил.

Мысли начали плавно выстраиваться сами собой. Тревога отступила, уступив место холодному, отстранённому вниманию. Я поймал себя на том, что смотрю на происходящее не как на кошмар… Нет, дереализации и деперсонализации у меня определённо не было. Было восприятие ситуации, которую нужно разобрать и пережить.

«Так», — пронеслось в голове. «Ситуация критическая. Я в чужом теле. Среда враждебная. Возможны новые нападения. Первая задача — понять угрозы. Вторая — найти всё полезное вокруг. Третья — выжить».

Новая информация шла сплошным потоком, как для новорождённого, давила со всех сторон, и я начал разбирать её автоматически. Так же, как когда-то в предновогодней давке торгового зала разбирал проблемных клиентов: оперативно, без эмоций. Этот уже потерян и не встанет. Этот опасен, даже лёжа. Этот ещё дышит, а значит, может стать либо угрозой, либо ресурсом — стоить подумать хорошо, прежде чем действовать.