Мой таймер отсчитал последние часы. Прямо под нами, на плато перед входом в Падь, они начали разбивать лагерь.

Они были беспечны. Я оказался прав. Шаг был уверенный, охранение выставили номинальное — пара разъездов по периметру, да часовые у костров. Они не ждали удара здесь, за день пути до цели. Они думали, что мы дрожим за стенами, молясь о милости.

— Смотри, батя, — прошептал Никифор, указывая костлявым пальцем. — Вон там, в центре, шатры зеленые. Это командирские. А вон те повозки, крытые брезентом, что отдельно поставили, ближе к ручью… Это порох. Точно порох. Берегут от искры.

— Вижу, — кивнул я. — И пушки рядом поставили. Удобно.

Мы лежали в траве до глубокой ночи, пока лагерь не затих. Горели костры, слышалось ржание коней и гортанная речь часовых, перекликающихся лениво.

— Пора, — я тронул Захара за плечо.

Мы осторожно поползли вниз по склону. Мешки с «адской смесью», снабжённые длинными фитилями, тянули спину.

В лагерь просочились, как призраки. Никифор снял одного часового чисто, даже шелеста не было — нож вошел под ухо, тело мягко осело в траву. Мы проскользнули мимо храпящих тел, мимо жующих волов.

Вот они, повозки. Охрана есть — двое сидят у костра, играют в кости. Никифор и один из пластунов кивнули мне и растворились в тени. Через секунду их игра в кости закончилась навсегда.

Мы работали быстро. Захар резал брезент своим крюком, мы засовывали мешки с зарядами вглубь повозок, прямо к бочонкам с турецким порохом. Под лафеты пушек тоже заложили гостинцы — в надежде, что взрыв если не разнесет бронзу, то повредит колеса и оси.

Фитили мы связали в одну цепь, пропитанную раствором селитры для медленного горения.

— Уходим, — шепнул я.

Мы отползли обратно к склону. Я чиркнул огнивом, прикрывая искру полой кафтана. Фитиль зашипел змеей и побежал огненной дорожкой в темноту.

Мы бежали вверх по склону, не оглядываясь. Лёгкие горели, ноги скользили по траве.

Рвануло, когда мы уже перевалили за гребень.

Сначала землю толкнуло снизу, как будто великан ударил кулаком из недр. А потом ночь превратилась в день.

Ощущение было такое, что солнце взорвалось прямо в долине.

Бууум!

Грохот ударил по ушам так, что я на секунду оглох. Огненный столб взметнулся в небо, разбрасывая горящие обломки повозок, колеса и тела. Детонировало знатно. Видимо, запас пороха у них был солидный.

Мы упали на землю, прикрывая головы руками. С неба сыпались горящие щепки и комья земли.

Когда я поднял голову, внизу творился ад.

Лагерь превратился в растревоженный муравейник, который полили кипятком. Всполохи огня освещали мечущиеся фигурки. Лошади, обезумев от грохота и огня, рвали привязи и носились по лагерю, топча людей и палатки. Крики ужаса и боли перекрывали даже треск пламени.

— Красиво пошло… — выдохнул Бугай, глядя на дело рук своих с благоговейным ужасом.

— Уходим! — скомандовал я, встряхивая головой, чтобы прогнать звон в ушах. — Нам нужно раствориться.

И мы растворились в степи, унося с собой запах гари и сладкий вкус первой (и хитрой, конечно же) победы.

Мы вернулись в острог к полудню следующего дня. Усталые, грязные, пропахшие дымом, но живые.

Нас встречали как героев. Даже Орловский вышел на крыльцо, и, узнав новости, не смог сдержать довольной ухмылки.

— Подорвали? — спросил фон Визин, встречая нас у ворот.

— Полетели к шайтану вместе с пушками, — ухмыльнулся я. — Половина обоза точно сгорела. Лошадей много побилось и разбежалось. Пороховой запас противника значительно подорван или полностью. Затрудняюсь точно сказать. Артиллерия, полагаю, выведена из строя или серьёзно повреждена.

— Добро! — ротмистр хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — Это дает нам шанс. Без пороха и пушек они на стены не полезут так резво. Придется им ждать подвоза или идти на приступ с лестницами. А это уже другой разговор.

Тихон Петрович подошёл ко мне и крепко обнял. Орловский жевал губы, явно не зная, как реагировать на успех того, кого он так старательно «топил».

К вечеру того же дня пришла еще одна отличная весть. С юга показалась пыль.

— Максим Трофимович идет! — закричал часовой.

Вернулась сотня Максима. Измотанные бешеным галопом, кони в мыле, люди серые от пыли, но пришли. Еще сотня сабель. Острог загудел. Теперь нас было более трёх сотен. Плюс ежи. Плюс урон в артиллерии у врага.

Мы продолжали готовиться и в этот день, и на следующий. Ежи рассыпали на подступах — в высокой траве, перед рвом, на тропах. Стены укрепили мешками с землей и мокрыми шкурами. Котлы со смолой и кипятком дымились на стенах.

На следующий день ночью они пришли. И мы их ждали.

День Икс. Ночь упала на степь душным пуховым одеялом. Сверху на нас смотрели мириады звёзд, холодные и равнодушные, как судьи, уже вынесшие приговор. А внизу, за чернотой частокола, лежала бездна. Прямо как та самая бездна из одноимённого фильма Джеймса Кэмерона.

Однако, вся эта безмятежная тишина была обманчивой. Казалось, её можно наматывать на палец, как патоку. Но это была не та благословенная тишина, когда всё спит. Это была пауза перед ударом. Степь затаила дыхание, словно хищник перед прыжком.

Я стоял на боевом ходу стены, прижавшись плечом к шершавому бревну. Рядом размеренно дышал сотник Тихон Петрович. Его всё ещё держала слабость после болезни — возраст брал своё, и силы возвращались медленно. Но старый волк стоял прямо, горделиво, опираясь на саблю, и только испарина на лбу выдавала, чего ему это стоило.

— Слышишь, Семён? — хрипло спросил он, не поворачивая головы.

— Не слышу, батько. Чувствую.

И это была правда. Звука ещё не было. Но вибрация уже пошла. Она поднималась от земли через подошвы сапог, мелкая, противная дрожь, от которой ныли зубы. Сотни копыт. Сотни ног. Далеко не тысяча, благодаря нашей диверсии. Но всё ещё огромная масса плоти и железа накатывала на нас из темноты, как цунами. Земля гудела, передавая весть быстрее воздуха.

Дозорные не кричали. Мы заранее оговорили: никаких воплей «Едут!», чтобы не сеять панику раньше времени и не давать врагу ориентиры. Сигналы передавали касанием, коротким свистом, движением факела за заслонкой. Напряжение сгустилось настолько, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на ржаной хлеб вместо масла.

— Сейчас начнётся, — прошептал я, чувствуя, как сердце разгоняется до ритма рейв-трека. — Тестовый запуск проекта «Мясорубка».

Первый контакт произошел не глазами. Уши приняли удар первыми.

Сначала из темноты донесся нарастающий гул, похожий на шум приближающегося поезда. А потом этот гул взорвался многоголосым воем, от которого кровь стыла в жилах.

— Хайди! Хайди-и-и!

Боевой клич тысяч глоток ударил в стены. И тут же, перекрывая человеческий крик, раздалось другое — жуткое, визжащее ржание сотен лошадей.

— Сработало! — выдохнул я, и губы сами растянулись в злую, хищную улыбку.

Мои ежи. Мои милые, колючие вложения.

Передовая конница турок — скорее всего, те самые бешеные дели или спаги, посланные прощупать нас с ходу, на кураже — влетела в высокую траву на полном галопе. Они не видели в темноте разбросанного железа — да у них и в принципе не возникло мысли о такой ловушке. Как в японском языке: о существовании некоторых слов ты даже не догадываешься — а они есть. Турки думали, что перед ними чистое поле для разгона.

Зря.

Звук был страшный. Хруст ломающихся костей, вопли людей, вылетающих из сёдел, и этот невыносимый визг раненых животных. Передний край атаки просто скосило, как косой. Кони падали, кувыркались через голову, ломая ноги и шеи, задние налетали на передних, создавая кучу-малу. И, вероятно, с обилием крови, хотя в темноте издалека, лишь с лунным светом, этого было не разглядеть. Строй смешался в мгновение ока, превратившись в барахтающийся клубок боли и ярости.