Это был карт-бланш. Ограниченный, вынужденный, продиктованный ужасом, но карт-бланш.

— И ещё, — добавил Орловский, уже вставая, давая понять, что аудиенция окончена. — Никто не должен знать о масштабе. Пока. Скажите людям, что идут татары. Большая орда. Не надо пугать их словом «янычары» и «пушки». Паника убьёт нас раньше врага.

— Врать людям перед смертью? — глухо спросил Тихон Петрович.

— Не врать, а меру знать! — рявкнул Орловский, срываясь на фальцет. — Или вы хотите, чтобы гарнизон разбежался сегодня же ночью? Ступайте! Исполнять!

Мы вышли из избы, снова окунувшись в туман. Молчали. Каждый переваривал услышанное. Тысяча. Пушки. Янычары. Смертный приговор, отсроченный на неделю.

— Ну, Сёма, — мрачно сказал Остап, когда мы отошли подальше. — Вот и дошли до своего часа. Как думаешь, выстоим?

Я посмотрел на серые, прогнившие зубцы частокола. На людей, которые лениво бродили по двору, пиная камешки, не подозревая, что они уже мертвецы.

— Шансов около нуля, Остап, — честно ответил я. — По всем правилам военной науки нас сотрут в порошок за пару часов штурма.

— И что делать будем? — спросил Митяй, и губы у него дрожали.

Я вспомнил лицо Захара, когда тот крушил турок своим крюком. Вспомнил глаза Беллы. Вспомнил, как я закрыл сделку с собственной совестью, когда решил выживать в этом времени.

— Будем ломать правила, братцы, — сказал я, чувствуя, как внутри снова встаёт холодная, расчётливая решимость. — Если нам суждено лечь, мы утащим с собой столько этих турок, что капудан-паша в Стамбуле ещё долго будет икать от злости. Объявляй сбор. Кончились разговоры. Начинаем дело.

Беда, как известно, не приходит одна. Обычно она тащит за собой целый табор родственников: панику, голод и болезни.

Нам пообещали, что смерть в лице янычарского корпуса придет через две недели. Но, как часто бывает в бизнесе, если у тебя горят сроки по одному проекту, обязательно рухнет сервер в другом отделе. В нашем случае смерть решила, что график — это условность, и явилась раньше. И не в сияющих доспехах, не под грохот пушек, а тихо, подло, со скрученными кишками и запахом нечистот.

Острог накрыло.

Первые «звоночки» прозвенели еще на следующий день после совета у Орловского. На утреннем построении не хватало пяти человек. К обеду слегли десяток. К вечеру стоны из куреней стали громче, чем разговоры у костров.

Дизентерия. Кровавый понос. Животный ужас любого полевого лагеря, косивший армии эффективнее любой картечи.

Наши враги работали на внешний периметр — жгли, взрывали, рубили. А эта тварь била изнутри. Она превращала крепкого казака, способного перерубить коня пополам, в трясущийся, бледный кусок мяса, который не мог отойти от выгребной ямы дальше, чем на три метра.

Мой десяток стоял особняком. Мы мыли руки, мыли тщательно свою посуду после и непосредственно до приёма пищи. Мы строго кипятили питьевую воду. Мы брили головы, не давая приюта вшам, разносчикам другой заразы (не дизентерии). И мы, к зависти остальных, оставались на ногах — здоровые, уверенные, готовые к бою. Не абсолютно защищённые, конечно: оставались мухи и чужие вещи, с которыми всё равно иногда приходилось иметь дело. Но всё же риски были гораздо ниже, чем у основных обитателей острога.

Это стало большим стрессом для Филиппа Карловича. Узнав, что гарнизон, который должен держать оборону против тысячи турок, буквально дрищет дальше, чем видит, наказной атаман впал в панику. Его аристократический нос не выносил даже намека на «миазмы». Он заперся в своей избе, приказав рейтарам никого не впускать, законопатил щели и, по слухам, сидел там, обложившись тряпичными лоскутами с уксусом и дымящимися пучками можжевельника, молясь, чтобы зараза не просочилась через бревна.

Управление в остроге дало трещину. Сотник Тихон Петрович, хоть и держался в дизентерии, но выглядел неважно — старые раны и возраст (достаточно солидный для того времени) делали свое дело, иммунитет был подорван. Он отлёживался в избе, стараясь победить хворь.

А люди падали…

И тогда я понял: пора вводить внешнее управление. Кризис-менеджмент в условиях биологической угрозы. Ждать приказа было некогда. Если мы не остановим это сейчас, туркам даже не придется тратить порох — они просто войдут в открытые ворота и добьют тех, кто ещё будет жив.

— Прохор! — рявкнул я, влетая в лекарскую избу.

Наш коновал, по своему обыкновению, был слегка под хмельком, но глаза его смотрели испуганно. В избе уже лежали вповалку семеро тяжёлых. Запах стоял такой, что резало глаза.

Кстати о Прохоре: хотя он и так помогал мне во многих делах и успел показать себя в бою у Волчьей Балки бок о бок со мной, держался он исторически всё равно особняком. В целях эффективности, с началом нынешнего военного положения, сотник распоря дился перевести Прохора под моё прямое начало и зачислить в мой десяток — до особого распоряжения. Пришлось коновалу постричься и побриться, всё как всегда.

— Слушай мою команду, — сказал я, не давая Прохору открыть рот. — Объявляется изоляция. Строго. Без исключений.

— Семён, да как же… — заблеял он. — Мест нету, травы мало…

— Травы — к черту. Сейчас будем заниматься химией. Бери Степана, Бугая, кого хочешь — и дуй к маркитантам. К Белле, к кому угодно. Мне нужен уксус. Весь.

— Уксус? — моргнул Прохор.

— Винный уксус. Самый крепкий, самый кислый, какой найдешь. Пусть хоть глаза выедает. Выкупай все бочки, плати расписками Орловского, моим честным словом, серебром — плевать. Чтобы через час здесь было все, что есть в остроге.

Затем я развернулся к Захару, который стоял у входа, мрачно поглаживая свой крюк.

— А ты, Захар, бери людей и организуй костры. Мне нужна зола. Много золы. Жгите все, но дрова берите лиственные — березу, дуб. Никакой хвои. Мне нужна чистая, белая зола. Просеять через сито, чтобы ни уголька не осталось.

— Сделаем, батя, — кивнул однорукий бандит, не задавая лишних вопросов. Он привык, что мои странные приказы почему-то всегда спасают шкуры.

Я действовал по наитию, вытаскивая из глубин памяти обрывки знаний из тех времен, когда лежал на диване в Тюмени и щелкал ролики на YouTube. Каналы про выживание, научпоп, «химия на кухне»… Странно, как мозг складирует «мусорную» информацию, которая вдруг оказывается ценнее золотого слитка.

Я понимал механизм. Дизентерия — это бактерии, шигеллы чаще всего. Грязь на руках — это транспорт. Чтобы разорвать цепочку, нужно убить транспорт. Мыла у нас было мало, антисептиков — ноль. Но у нас была химия предков.

Щелок и кислота.

К вечеру работа закипела. Курени гудели, казаки, которых еще не свалило, смотрели на нашу суету с подозрением. Григорий, конечно, не упустил момента. Я видел его, шныряющего между больными, слышал обрывки фраз: «Семён-то совсем умом тронулся… зелье варит… отравить хочет последних…»

Но мне было не до него.

Мы выкатили четыре огромные бочки. Две поставили прямо перед входом в харчевню — единственное место, мимо которого не мог пройти ни один ходячий. Две — у лекарской избы и отхожих мест. Две — на кухню поварам.

В первую бочку мы засыпали просеянную, нежную, как пудра, белую золу. Залили кипятком, размешали огромным веслом. Вода помутнела, стала серой, маслянистой. Щелок. Крепкий зольный раствор — в основном карбонат калия. Скользкая на ощупь жидкость, которая разъедает жировую оболочку бактерий, как горячий нож масло.

Во вторую бочку пошел уксус. Разведенный водой, но все еще ядреный, кислый настолько, что скулы сводило от одного запаха. Кислотная среда. Финальный удар по тому, что выжило после щелочи.

— Значит так! — я встал на перевернутое корыто перед харчевней. В руках у меня была моя верная палка из орешника — инструмент убеждения. — Слушать всем! С этого часа в остроге вводится новый порядок. Ни одна ложка каши, ни одна корка хлеба не попадет вам в рот, пока вы не пройдете обработку!