— Батя, устали мы от этой тягловой службы уже. И не столько руками, сколько тут, в сердце! — буркнул Бугай поздним вечером третьего дня «наказаний за непослушание», ударив кулаком себе в грудь.

— Крепись, казак — атаманом будешь! — ответил я спокойно. — Осталась неделя с небольшим.

Мы сидели и общались в лекарской избе, которая теперь напоминала осажденную крепость, как внезапно на пороге возник гость.

Остап. Единственный из десятников, кто рискнул зайти к нам «на огонек», презрев негласный запрет. — Как вы, братцы? Семён, они тебя выдавливают. Как гнойник. Хотят, чтобы ты сам сорвался или сбежал.

— Не сбегу, — отрезал я. — И не сорвусь.

Дверь скрипнула. В избу скользнула Белла. Она была побледневшей, ее всегда яркие губы были сжаты в тонкую линию.

— Плохие вести, — с порога заявила она, сбрасывая платок.

— Куда уж хуже, — хмыкнул Бугай.

— Хуже есть куда, — Белла села на лавку рядом со мной, накрыла мою ладонь своей. Ее пальцы были холодными. — Люди, что держатся моей стороны, слышали разговор. У избы ревизора. Григорий нашёптывал Орловскому… про лекарство.

— Какое лекарство? — напрягся я.

— Про спирт твой. И про методы. Он сказал… — она запнулась, подбирая слова, — что ты людей травишь. Что зельем их поишь, разум мутишь, чтобы они тебе подчинялись, как бесовское племя. И что сотнику Тихону Петровичу тоже что-то подсылаешь — порчу наводишь, чтобы он тихо загнулся, а ты занял его место.

В избе повисла тишина. Это были уже не просто пакости. Это было обвинение в преступлении — в заговоре и злом умысле.

— Вот же тварь… — выдохнул Остап. — Это ведь даже нелепо — наш наказной атаман никогда не поставит тебя сотником, Семён!

— Орловскому просто нужен повод, — жестко сказал я, чувствуя, как холодная ярость заливает сознание. — Повод убрать меня, заодно и убрать сотника, который мешает своим авторитетом, и поставить кого-то управляемого.

— Кого? Григорию этот кафтан велик, — усомнился Захар.

— Не Григория, — покачала головой Белла. — Григорий — только инструмент, пешка. У Орловского, говорят, свой человек на примете есть — не знаю, о ком речь. А Григорий… он просто мстит. Он нашел способ уничтожить тебя чужими руками, Семён. И он не остановится.

Я встал и прошелся по избе. Ситуация складывалась патовая. У меня не было полномочий. Мой «кредит доверия» у толпы таял на глазах под напором страха. Против меня был государственный чиновник с печатью и жаждущий крови психопат с инсайдерской информацией.

Они отрезали нас от ресурсов. Отрезали от социума. Теперь они готовили удар по репутации — обвинение в колдовстве или отравлении.

— Что делать будем, батя? — спросил Митяй, который тоже украдкой пробрался к нам в избу. — Браты шепчутся. Страшно им. Если Орловский объявит тебя чернокнижником или отравителем… толпа ведь тёмная. Поверят. Особенно если брагой угостят. А Гришка нальёт, уж поверь.

Я остановился у мутного окна, глядя в темноту, через маленькую дырку. Там, в ночи, я чувствовал присутствие чужого, враждебного взгляда. Григорий не спал. Он плёл паутину, наслаждаясь каждым мгновением моей беспомощности.

— Мы не будем оправдываться, — сказал я тихо. — И мы не будем играть по их правилам. Если нас загнали в угол и заставили чистить дерьмо… что ж. Мы будем лучшими в чистке дерьма. Но при этом мы будем готовить свой аудит.

— О чем ты? — не понял Остап.

— Белла, — я повернулся к ней. — Мне нужно знать всё. Каждый шаг Григория. С кем говорит, кому платит, что обещает. И главное — мне нужны тёмные грехи самого Орловского. Такие птицы в золотых клетках редко бывают чистыми на руку. Он не просто так сюда приехал наводить порядок. Он что-то ищет. Или от кого-то прячется. Или натворил что-то такое, за что его сослали сюда. Постарайся найти его тайну.

— Поищу, — кивнула цыганка, и в её глазах блеснул хищный огонек.

— Остап, Митяй, — я перевел взгляд на десятников. — Ваша задача — держать своих. Не дайте Гришке переманить костяк. Говорите с людьми. Объясняйте, что Орловский здесь временно, а жить нам здесь всем вместе. И что тот, кто сегодня предает своего, завтра сам будет предан.

— А мы? — спросил Бугай, сжимая кулаки размером с пивную кружку.

— А мы… — я усмехнулся, но улыбка вышла недоброй. — Продолжим работать. Чистота — залог здоровья. Даже если приходится отмывать этот мир от самой вонючей грязи. И, Захар… точи клинок. Мне кажется, твоему жалу скоро снова найдется работа. Не учебная.

Кольцо сжималось. Токсичный союз бюрократа и подлеца набирал силу. Но они совершили одну ошибку: они думали, что я — обычный казак, которого можно сломать страхом. Но они имеют дело с человеком, который выживал в офисных джунглях двадцать первого века. А там крысы бывают куда страшнее и зубастее, чем этот несчастный, обиженный жизнью Григорий.

Война перешла в стадию позиционной борьбы. И я не собирался сдавать позиции.

Две недели каторги на выгребных ямах научили меня двум вещам. Первое: человеческое обоняние — штука удивительно адаптивная. На третий день ты перестаёшь чувствовать вонь, на пятый начинаешь различать её оттенки, а на десятый она становится твоим естественным фоном, фильтром, отсекающим лишних людей. «Токсичное окружение» обрело для меня буквальный, физиологический смысл. Хотя во время получения медицинского образования у меня был опыт взаимодействия со специфическими запахами, но до такой крайности дело не доходило.

Второе урок был важнее: если руководство вдруг перестаёт тебя гнобить и вызывает в свой шикарный кабинет с видом на Москва-Сити (читай — в острожную избу с благовонным платком), значит, для тебя придуман новый, куда более изощрённый способ утилизации.

Гонец прибежал, когда мы заканчивали грузить очередную телегу мокрого, тяжёлого ивняка на болоте. Комары там были размером с воробьёв, а грязь засасывала сапоги с чавканьем голодного зверя.

— Десятник! — крикнул посыльный с конопушками, зажимая нос рукавом. — Десяток собирай и в крепость! Сам — к наказному атаману! Срочно!

Степан, вытирая пот со лба грязной рукой, сплюнул в тину.

— Чего ещё удумал, ирод? Мы, что было велено, сделали

— Норма тут ни при чём, Стёпа, — ответил я. — Похоже, закончился наш испытательный срок на должности ассенизаторов. Нас переводят в отдел активных продаж. Только торговать придётся шкурами. Своими.

В избе Орловского пахло приятно лавандой и воском. Контраст с нашим амбре был разительным. Филипп Карлович сидел за столом, заваленным свитками, и с брезгливым изяществом очищал перо от чернил. Рядом, в углу, тенью маячил Григорий. Разбитое лицо его начало заживать, сходя жёлто-зелёными пятнами, но взгляд здорового глаза остался прежним — жадным, полным мстительного торжества.

Здесь же переминался с ноги на ногу Никифор. Старый пластун выглядел мрачнее тучи. Это был дурной знак. Никифор просто так физиономию не кривит.

— Явился, — не поднимая головы, произнёс Орловский. — Помылся хоть?

— Так, наказной атаман. У колодца ополоснулся, — соврал я. Запах болота не смывается одним ведром воды.

Он отложил перо и наконец посмотрел на меня. В его водянистых глазах плескалась фальшивая забота, за которой торчали уши смертного приговора.

— Хватит тебе, Семён, с нечистотами возиться. Вижу я, наказание пошло на пользу, спеси поубавилось. А у нас тут дело государственной важности нарисовалось. Боевое. Как раз для таких… — он сделал паузу, подбирая слово, — … орлов, как твои бритоголовые молодцы.

Я молчал. Это можно было бы назвать умением подчинённого слушать, но по сути это было ожидание ловушки.

— Никифор, доложи, — кивнул Орловский пластуну.

Старик шагнул вперёд, откашлялся.

— Беда, Семён. У Чёрного Яра движение замечено. Турки.

— Сколько? — коротко спросил я, переключаясь в рабочий режим.

— Два десятка, может, с хвостиком. Не татарва набеговая, нет. Кони справные, в сбруе хорошей. Идут тихо, не грабят, дымов не пускают. Разведка это, Семён. Или передовой дозор перед чем-то большим. Глаза они. Высматривают броды да тропы.