Мы остались одни.

Я повернулся к ней. Она стояла всё там же, прижавшись спиной к дереву. Нож всё ещё был в её руке. Её грудь вздымалась от частого дыхания, глаза блестели в темноте влажным блеском.

Она сильная женщина, повидала многое. Но сейчас, когда угроза миновала, я увидел, как её бьёт мелкая дрожь. Откат после пережитого.

— Ты как? — спросил я тихо, подходя ближе, но не нарушая границы, чтобы не испугать.

Она судорожно втянула воздух.

— Я бы его убила, — сказала она. Голос дрожал, но в нём была сталь. — Честное слово, Семён. Перерезала бы глотку, как барану. Неважно, что со мной потом было бы. Но он бы меня не взял.

— Знаю, — я осторожно протянул руку и накрыл её пальцы, сжимающие рукоять ножа. — Отдай. Всё кончилось.

Она посмотрела на мою руку, потом на моё лицо. Хватка ослабла. Я мягко забрал нож и сунул его себе за пояс. Временно. Я не собирался его присваивать.

И тут её прорвало. Она шагнула ко мне, уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в мою рубаху так, словно хотела её порвать. Её плечи затряслись — беззвучно, сухо.

Я обнял её. Крепко, надёжно. Как обнимают после ночного кошмара, когда тело ещё дрожит. Одной рукой прижал её голову к себе, другой гладил по спине, по спутанным чёрным волосам.

— Тихо, тихо… Я здесь. Никто тебя не тронет. Я эту гниду в землю закопаю, если он ещё раз посмотрит в твою сторону.

Мы стояли так минуту, может, две. В темноте, под запах лошадей и прелого сена. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, заполошно, как у пойманной птицы. И чувствовал, как моё собственное сердце отвечает ему тем же ритмом.

— Пойдём, — шепнул я ей в макушку. — Здесь холодно и воняет. Пойдём ко мне. В лекарню. Там травы есть, чай заварю… Успокоишься.

Она кивнула, не отрываясь от моей груди.

Мы шли через ночной острог молча, держась за руки. Не как влюблённые школьники, а как два партнёра, прошедших через пекло. Лекарская изба встретила нас темнотой и запахом полыни и дёгтя.

Я завёл её внутрь и в свою комнату, закрыв дверь на засов. Сквозь мутное оконце внутрь просачивался лунный свет — бледный, рассеянный, но достаточный, чтобы угадывались силуэты стола, лавки, импровизированной кровати (лежанки) и наши тени на стене.

— Садись, — сказал я. — Я сейчас… огонь добуду. Где-то тут кресало было…

Я начал шарить руками по полке, гремя какими-то склянками.

— Чёрт… Где оно…

Я развернулся, чтобы сделать шаг к столу, и в полутьме налетел на неё. Она не села. Она стояла прямо за моей спиной.

Мы столкнулись. Мои руки рефлекторно легли ей на талию, чтобы удержать равновесие. Её ладони упёрлись мне в грудь.

И время остановилось.

В этой густой, вязкой темноте я не видел отчётливо её лица, но я чувствовал её дыхание. Горячее, рваное. Я чувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань рубахи. Чувствовал тот самый электрический ток, о котором думал днём, но теперь это был не ток — это был разряд молнии.

— К чёрту огонь, он уже есть в нас, — прошептала она.

И потянулась ко мне.

Наши губы встретились. Это был не поцелуй. Это было столкновение двух вселенных. Жадное, голодное, отчаянное. С привкусом соли, пыли и только что пережитого стресса.

Она целовала меня так, словно хотела выпить мою душу. Кусала губы, впивалась пальцами в мои плечи, притягивая к себе с неженской силой. Я ответил тем же. Вся моя сдержанность, весь «контроль десятника», все эти «корпоративные стандарты» полетели к чертям собачьим.

Остался только инстинкт. Древний, мощный, неудержимый.

Я подхватил её на руки — она оказалась лёгкой и сильной, тут же обвила ногами мой пояс. Мы, спотыкаясь в полутьме, добрались до моей лежанки.

— Семён… — выдохнула она мне в шею, когда мы рухнули на жёсткую дерюгу. — Живой… Ты живой…

— И ты…

Дальше слов не было. Было только безумие. Одежда рвалась, пуговицы (или что там было вместо них) летели в разные стороны. Это была не нежность. Это была битва. Страстная, яростная битва двух выживших, двух сильных людей, которые нашли друг друга в этом хаосе.

Ночь была громкой. Очень громкой. Стены лекарской избы, привыкшие слышать стоны боли и предсмертные хрипы, в этот раз слушали совсем другие звуки. Крики, шёпот, скрип, грохот упавшей скамьи, которую она случайно толкнула ногой. Мы выплескивали всё — напряжение боя, страх перед будущим, ненависть к врагам. Мы сжигали всё это в пламени страсти, оставляя только чистый пепел покоя.

Когда рассвет начал окрашивать небо в пепельно-серые тона, мы лежали, переплетённые, укрытые одним тулупом. В избе царила атмосфера разгрома, достойного небольшого татарского набега.

Я смотрел на прикорнувшую Беллу. Её чёрные волосы разметались по подушке, на губах застыла полуулыбка. Она была прекрасна. И она была моей. Теперь уже по-настоящему.

— Доброе утро, — пробормотала она, не открывая глаз, и потянулась, как довольная кошка.

— Доброе, — я поцеловал её в плечо. — Нам пора. Скоро подъём.

Когда мы вышли на крыльцо, жмурясь от утреннего солнца, острог уже жил своей жизнью. И, конечно же, наш выход не остался незамеченным.

Мимо проходил десяток Митяя, направляясь к колодцу. Увидев нас — меня, помятого, с синяками на костяшках, и Беллу, растрёпанную, в моей рубахе поверх своей юбки, — они остановились.

Митяй расплылся в широчайшей улыбке.

— Ох, батя-наказной! — гаркнул он на весь двор. — Ну вы и даёте! Мы уж думали, татары опять напали, так в избе грохотало! Хотели было на помощь бежать, да Остап не пустил. Говорит: «Там Семён другую тактику отрабатывает — рукопашную, на земле!».

Казаки загоготали, толкая друг друга локтями.

— Весь острог не спал, Семён! — поддакнул другой мужик. — Стены ходуном ходили! Ты бы хоть пожалел постройку, войсковое добро всё-таки!

Я почувствовал, как краска бросилась мне в лицо, но тут же взял себя в руки. Белла же ничуть не смутилась. Она гордо вскинула подбородок, поправила волосы и смерила зубоскалов уничтожающим взглядом.

— Завидуйте молча, казачки, — бросила она им звонко. — А то языки отсохнут.

Я обнял её за плечи, прижимая к себе.

— Слышали? — сказал я своим громким командным голосом, но с улыбкой. — Марш работать! А насчёт тактики… Митяй, держись подальше от моей избы по вечерам. Целее будешь.

Смех стал ещё громче, но теперь он был добрым. Без злобы. Мы стали «своими» окончательно. И в этот момент я понял: Григорий может угрожать сколько угодно, но этот раунд, как и саму эту ночь, мы выиграли вчистую.

Две недели пролетели как в тумане с короткими просветами. После той ночи с Беллой и показательной порки Григория в конюшне жизнь в остроге вошла в подобие колеи. Не гладкой, конечно, всё ещё с ухабами да рытвинами, но колёса хотя бы не отваливались. Мой «лысый десяток» мужал, Захар с каждым днём всё ловчее управлялся со своим стальным аргументом, а сам я, кажется, уже совсем привык к тому, что теперь я не продажник Андрей из Тюмени XXI века, а Семён — уважаемый человек, начальник с тяжёлым чеканом за поясом.

Но, как известно из моего прошлого опыта, если в филиале всё слишком хорошо, жди аудита из головного офиса. Хотя столица и не была для казаков «головным офисом» в прямом смысле слова, считаться с царской волей Михаила Фёдоровича всё равно приходилось.

Аудит прибыл в полдень, когда солнце жарило так, что даже пыль на плацу казалась поверхностью раскалённой сковородки. Караульный на вышке затрубил в рог — тревожно, но без паники. Не татары.

Я как раз проверял с Прохором запасы спирта (дистилляция шла размеренно, но шла), когда ворота распахнулись.

В острог въезжала особая группа всадников. Въезжала Власть. Причем та самая, которую здесь, на фронтире, не особо любили, но боялись больше степняков.

Во главе небольшого, но крепко сбитого отряда ехал человек, который всем своим видом кричал: «Я здесь не для того, чтобы с вами дружить». На фоне наших доморощенных рубах, пропитанных потом, жиром и дёгтем, он выглядел как инопланетянин или, по крайней мере, как топ-модель на сельской дискотеке.