— Ну, бачим, — буркнул один из моих, здоровяк по кличке Бугай. — Дристал он всю ночь, аж выл. Съел, видать, чего не того.

— Не съел, — отрезал я. — А выпил. И руки после задницы своей не помыл, а потом хлеб ломал.

Я замолчал, давая информации осесть. В прошлой жизни я объяснял людям разницу между моделями пылесосов, которые с виду отличались только ценником, и делал это десятки раз за смену. Приходилось говорить просто, почти на пальцах:

— Этот тянет сильнее, но шумный. Этот слабее, зато лёгкий. А этот вообще сам катается и кошек ваших развлекает.

Здесь уровень абстракции тоже приходилось опускать до самого низа.

— Слушайте сюда внимательно. Враг — это не только тот, кто с саблей на коне скачет. Самый страшный враг — он невидимый. Мелкий такой, глазом не увидишь, сильно меньше муравья. Живет в сырой воде, в грязи под ногтями, в ваших вшах. И убивает он вернее, чем пуля.

— Это ты про злых духов, что ли? — недоверчиво прищурился рыжий, но при этом смуглый казак по имени Степан.

— Можно и так сказать, — кивнул я. — Злые духи поноса, гнилой кишки и огненной лихорадки. Вы все видели, как люди в муках подыхают, обделавшись кровью. Хотите так же?

Строй угрюмо молчал. Перспектива умереть в собственном дерьме никого не вдохновляла. Это был мой «крюк вовлечения», как говорят на тренингах по успешному успеху. Боль клиента актуализирована. Теперь — предложение решения.

— Значит так. Пункт первый: сырую воду не пить. Вообще. Ни из ручья, ни из колодца, ни из ведра, если она не кипела.

— Да ты чего, Семён? — взвыл Степан. — Жара стоит! Пока она остынет, сдохнешь от жажды! И вкус у вареной воды — тьфу, мертвый!

— А ты, Стёпа, выбирай: мертвая вода или мертвый ты, — я подошел к нему вплотную. — Дизентерия — она не спрашивает, вкусно тебе или нет. Она просто выкручивает тебе кишки наружу. Горячка и понос косят армии быстрее, чем пушки. И я не хочу, чтобы мой десяток слёг с поносом перед боем. Мне нужны бойцы, а не засранцы.

Затем сделав шаг назад, окинув всех взглядом и с саркастическим тоном:

— И это я вам ещё не рассказываю в деталях про Неглерию Фоулера, что живёт в тёплой стоячей воде. Лезет через нос прямо в голову и жрёт мозг так быстро, что человек и понять не успевает, как превращается в овощ.

— Негре… чего? — настороженно и с ошибкой переспросил кто-то из казаков.

— Неважно, — отрезал я. — Запоминайте суть. Воду пить только кипячёную. Где увидите стоячую тёплую воду — я запрещаю вам её даже пальцем трогать.

— Да как же так-то… — загудели остальные. — Всю жизнь пили, деды пили и везде купались…

— И деды ваши мерли, как мухи, не дожив до сорока, — жестко оборвал я дискуссию. — В общем так. Ставлю правило. Два котла на десяток. Утром кипятим, остужаем, разливаем по флягам. Кто хлебнет сырой воды — лично всыплю своей орешниковой палкой — она у меня крепкая, выдержит даже ваши чугунные задницы. Не по злобе, а ради сохранения боевой единицы. Ясно?

Ответом было недовольное бурчание, но я воспринял это как согласие. Работа с возражениями прошла отлично, переходим к следующему этапу воронки продаж.

— Пункт второй, — я поднял вверх палец, перепачканный золой. — Руки.

Я подошел к догорающему костру, где мы готовили завтрак, зачерпнул горсть остывшей золы из кострища.

— Перед едой. Перед тем, как рану перевязать. После того, как до ветру сходили. Берете золу, берете воду — и трёте. Вот так.

Я демонстративно начал натирать руки тёмно-серой кашицей, смывая въевшуюся грязь.

— Чтобы кожа скрипела.

— Бабьи это забавы, — сплюнул Бугай. — Нам чего, перед девками красоваться? Казаку грязь — как броня!

— Грязь — это дом для смерти, — парировал я, смывая золу. Руки стали заметно чище, хотя до стерильности было далеко. — Ты, Бугай, когда саблю точишь, ты ж ржавчину счищаешь? Или так оставляешь, мол, и так сойдет?

— Саблю — святое дело, — набычился тот. — Сабля блестеть должна.

— А тело твое — не оружие? — я повысил голос, переходя на командный тон. — Если руки в навозе, и ты ими хлеб берешь, ты навоз внутрь себя кладешь. А потом лежишь пластом. Чистота — это не для красоты и не про баб. Это для силы. Здоровый казак — сильный казак. В здоровом теле — здоровый дух!

Я обвёл их взглядом. Сомнение ещё держалось, но мысль про тело как оружие зацепилась. Каждый из них хотел чувствовать себя опасным.

— И наконец, третье, — я выдержал паузу, зная, что сейчас будет взрыв. — Волосы.

Я снял шапку, демонстрируя свои (то есть — ещё Семёна) отросшие, сальные патлы, которые уже давно раздражали меня до зуда.

— Мы все бреемся. Налысо. И бороды — под корень. Оставляем только небольшие усы, для форсу.

Тишина стала звенящей. Если воду и мытье рук они еще могли проглотить как причуду, то покушение на растительность воспринималось как личное оскорбление.

— Ты чего удумал, десятник⁈ — взревел один из стариков, коренастый мужик с окладистой бородой лопатой. — Я бороду двадцать лет растил! Это честь казачья! Ты нас в каторжан хочешь записать? Или в басурман обратить?

— Я вас хочу в живых оставить! — рявкнул я в ответ, перекрывая начинающийся гвалт. — Вы себя видели? Вы же чешетесь, как шелудивые псы!

Я резко шагнул к старику, схватил его за ворот кафтана и дернул на себя.

— А ну, покажь шею!

Он попытался вырваться, но я держал крепко. За воротником, в складках грязной кожи, красными точками виднелись расчёсы. В густой бороде копошилась жизнь.

— Вши! — я ткнул пальцем в его бороду. — Они пьют вашу кровь. Они не дают вам спать. Сонный воин — мёртвый воин. А еще они же носят сыпняк. Забыл, как в прошлом походе треть сотни слегла с горячкой и бредом, так и не увидев врага? Это всё вши.

Я оттолкнул его.

— Борода — это красиво, когда она чистая. А когда в ней щи вчерашние и гниды ползают — это позорище. Мы на войну идём, или на выставку вшей?

— Не дамся! — уперся старик, хватаясь за нож. — Режь меня, Семён, но бороду не трожь!

Ситуация накалялась. Кризис-менеджмент из книжек в действии. Нужно было срочно менять тактику, иначе бунт на корабле.

— Хорошо, — я поднял руки, демонстрируя примирение. — Никто никого не неволит. Дело добровольное. Но слушайте мой наказ.

Я выхватил свой нож, проверил лезвие на ногте.

— Я сейчас сам побреюсь. Весь. Потому что мне моя шкура дорога, и кормить паразитов я не собираюсь. Кто хочет быть со мной в десятке — чистом, здоровом, злом, опасном, которого все боятся — тот сделает так же. Кто хочет чесаться, гнить заживо и вонять — воля ваша. Но в нашей стороне куреня вшивым места не будет. Спать будете с конями.

Я сел на бревно, достал из поясной сумки кусок мыла (вернее, того специфического подобия щелочного варева, что удалось выменять) и начал намыливать голову. Вода в ведре была холодной, но я не морщился.

Казаки сбились в кучу, наблюдая за этим перфомансом. Для них это было дико. Семён, который еще недавно был тише воды, теперь брутально сидел перед ними и уверенными движениями ножа скреб череп, сбрасывая на землю пряди волос вместе с гнидами.

— Кто мне поможет затылок побрить? — спросил я, не оборачиваясь. — Неудобно самому.

Секундная пауза показалась вечностью. Потом послышались шаги. Бугай подошел, крякнул и взял нож из моих рук.

— Давай сюда, десятник. А то порежешься, кровищей все зальешь, опять проповедь читать будешь.

Он начал брить мне затылок, грубовато, но старательно.

— А про вшей… это ты верно сказал, — пробурчал он тихо, так, чтобы остальные едва слышали. — Заели, окаянные. Спасу нет.

Когда я встал, лысый как бильярдный шар, с гладко выбритым подбородком и сияющей от холодной воды кожей, я почувствовал невероятное облегчение. Голова дышала. Кожа благоухала свежестью.

— Ну? — я посмотрел на своих. — Кто следующий в отборные? Или все к лошадям?

Бугай первым стянул шапку и сел на бревно.

— Брей, Семён. Только аккуратно. И… это… усы не забудь оставить. Сам сказал, что можно.