Всего пять стежков. Сверху — повязка с медом и тугая перевязка чистой тканью из моего «резерва».

— Всё. Свободен. Руку береги, тяжелого не поднимай. Завтра на осмотр.

Казаки, наблюдавшие за процессом, молчали. Они привыкли к запаху паленого мяса и диким воплям при лечении. А тут — раз-два, и готово. Никакого дыма, никаких криков раненого зверя.

— Ишь ты… — прошеманил кто-то. — Зашил, как кафтан.

Процесс пошел. Но вскоре я столкнулся с проблемой ограниченности ресурсов. Водка «таяла», чистые тряпки заканчивались быстрее, чем я рассчитывал. А поток желающих получить «барское лечение» рос. Сюда шли и пьяницы с разбитыми в драке мордами, и старики с ноющими суставами, и просто лентяи, желающие откосить от работы под предлогом «недуга».

Назревал кризис ликвидности. Нужно было вводить жёсткий отбор.

Я сидел за столом, разложив перед собой свои скудные запасы, и проводил мысленный аудит.

— Так, Прохор, слушай сюда, — я постучал пальцем по столу. — С сегодняшнего дня вводим сортировку.

— Кого? — не понял лекарь.

— Раненых. Кончились поблажки. Всех не вытянем, сил не хватит. Придётся выбирать, за кого биться дальше.

— Ты понятнее скажи, Семён.

— Понятнее? Хорошо. Лечим только тех, кто полезен. Кто в бою нужен. Кто может саблю держать или из пищали стрелять.

В тот же вечер ко мне принесли казака из соседней сотни. Имя его я забыл сразу, да и неважно оно было. Важно было другое: от него разило перегаром так, что можно было «опьянеть» от воздуха. У него была глубоко рассечена нога — пьяный упал на косу. Рана грязная, уже воспалённая.

— Лечи, Семён! — требовательно гаркнули его собутыльники. — Слыхали мы, ты чудеса творишь. Зашей ему ногу, чтоб завтра опять плясал!

Я взглянул на раненого. Лицо одутловатое, нос сизый, руки трясутся. Типичный «неликвид». Этот человек не принесет пользы ни в бою, ни в труде. Он — балласт. Расходовать на него драгоценную водку и чистые бинты? Нерационально. Экономически необоснованно.

— Нет, — я даже не встал из-за стола.

— Чего «нет»? — опешили дружки.

— Не буду переводить материал. Прохор, прижги ему. И тряпкой из кучи замотай.

— Ты чего, десятник⁈ — взревел один из пришедших, хватаясь за рукоять ножа. — Своим, значит, как барам, а нашему брату — железом? Побрезговал, что ли?

Я медленно поднялся. Мой десяток, уже бритый и «прокаченный» идеологией чистоты, тут же встал за моей спиной стеной.

— Не побрезговал, — холодно ответил я. — Посчитал. Водки у меня осталось на три перевязки. Тряпок чистых — на пять. Завтра может быть бой. Эти тряпки спасут жизнь тому, кто будет врага рубить, а не водку жрать.

Я подошел к раненому и ткнул пальцем ему в грудь.

— Он пьяный. Он сам упал. Он — обуза. Я не буду тратить на него то, что может спасти жизнь нормальному воину. Хочешь лечить по-моему? Неси свою водку. Неси свои чистые тряпки. А мои не трожь.

В избе повисла тишина. Тяжелая, злая тишина. На меня смотрели с ненавистью. Я нарушал неписаный закон «казацкого братства», где все равны. Но я знал: равенство — это миф для бедных. В условиях дефицита выживает сильнейший и полезнейший.

— Ты, Семён, гордыню-то поумерь, — прошипел друг раненого. — Бог, он всё видит.

— Бог видит, а я считаю, — отрезал я. — Прохор, я сказал: железо и ветошь. Действуй.

Раненый заорал, когда каленое железо коснулось плоти. Запахло паленой кожей. Я смотрел на это без эмоций. Пусть видят. Пусть запомнят этот крик, этот запах и то, чем заканчивается беспечность. Иногда боль объясняет быстрее любых слов.

Слух прошел мгновенно: Семён лечит хорошо, но избирательно. Хочешь попасть в «премиум-сегмент»? Будь трезвым, будь полезным, будь в строю.

На следующее утро ко мне пришёл старый пластун Никифор. Легенда острога, лучший следопыт, чьи ноги были сбиты в кровь после недельной разведки. Его ступни представляли собой сплошное месиво из лопнувших мозолей, треснувшей кожи и гноя; кое-где мясо было оголено, распухшее и тёмное. Он шёл медленно, осторожно переставляя ноги, будто по стеклу, опираясь на посох и стискивая зубы, чтобы не застонать.

— Говорят, отваживаешь ты, десятник, — прохрипел он, садясь на лавку. — Меня тоже прогонишь? Старый я, пользы мало…

Я молча осмотрел его ноги. Это были ноги рабочего инструмента войны. Ноги, которые кормили этот острог информацией. Потом я на мгновение заглянул ему в глаза и увидел там усталое ожидание приговора, скрытую боль, но без жалоб и без просьб. Очевидно, он был готов развернуться и уйти, если я откажу. И меня это проняло до глубины души…

— Воды горячей, — скомандовал я своим. — Соли туда и дёгтя.

Я лично опустился перед ним на колени (неслыханное дело для десятника!) и начал промывать его раны. Аккуратно срезал омертвевшую кожу, вскрыл гнойники, промыл, щедро смазал дёгтем и медом, забинтовал лучшими кусками ткани. Физическую боль в процессе он перенёс стойко, без единого звука.

— Ты, дед, один десятерых молодых стоишь, — сказал я, завязывая узел. — Твои глаза и уши нас всех берегут. Тебе — первый сорт.

Никифор смотрел на меня сверху вниз, и в его выцветших глазах появилось что-то похожее на слезы.

— Спасибо, сынок… — прошептал он. — Легче стало. Прям жжение уходит.

Я поднялся, вытирая руки.

Этот жест, отказ пьянице и забота о старом разведчике, стал моей политической декларацией. Я четко обозначил новые правила игры. Ценность имеет только эффективность.

Остальные ворчали, называли меня бездушным сухарем, но я видел, как меняется отношение. Те, кто реально тащил службу, кто пахал в караулах, начали смотреть на меня с надеждой. Они поняли: если с ними случится беда, я сделаю всё, чтобы их вытащить. А алкаши… алкаши пусть боятся. Страх — отличный мотиватор для здорового образа жизни.

Вечером я снова пересчитывал запасы. Водки осталось на донышке. Да… прямо как-то самое «на донышке». Только в нашем случае это имело критическое значение.

— Ничего не попишешь, — пробормотал я, закрывая штоф. — Придется заняться дистилляцией. Прохор, где у тебя тот змеевик валялся, которым ты хотел самогон гнать? Тащи сюда! Запускаем варку крепкого спирта для ран, через двойную перегонку.

Цинизм? Возможно. Но когда ты стоишь по колено в грязи XVII века, цинизм — это единственная броня, которая не ржавеет.

Привычки нового порядка здесь приживались со скрипом. Если с моими «лысыми орлами» удалось найти общий язык через личный пример и банальное запугивание смертью от тифа, то внешняя среда сопротивлялась куда активнее. И у этого сопротивления было имя, гнусная рожа и стойкий запах перегара.

Григорий не успокоился. Он изменил тактику.

Поняв, что открытая конфронтация грозит ему очередным купанием в навозе (а этот урок он усвоил крепко, судя по тому, как дёргался его глаз при виде меня), он перешел к партизанской войне. Информационной войне, если быть точным.

Это началось вскоре после запуска моего «производственного цикла» по вывариванию тряпок. Я шел через плац к кузнице — нужно было заказать у местного кузнеца перегонный куб, хотя бы примитивный, и слышал шепотки за спиной.

— … Бабьи это всё дела, говорю тебе, — доносился сиплый голос одного из прихлебателей Григория. — Нормальный казак саблю точит, коня холит, а этот? Тряпки в котле варит, как прачка Дуняша. Тьфу! Срамота.

— Да уж, — поддакивал второй. — Глядишь, скоро юбку наденет и пойдет с бабами из хутора на речку белье полоскать.

Я не оборачивался. Я просто фиксировал информацию. «Черный пиар», классика жанра. Цель — дискредитация лидера через подрыв его маскулинности. В суровом мужском коллективе того времени обвинение в «женском поведении» — это серьезный удар по репутации. Григорий бил точно.

Он не просто злословил. Он создавал нарратив. «Семён не воин, Семён — баба». Этот месседж транслировался на привалах, в очередях за кашей, в караулах. Григорий с пеной у рта доказывал молодняку, что настоящий казак должен быть грязным, вонючим и страшным, а вся эта моя чистота — от лукавого и слабости духа.