С тех пор охота началась по-настоящему. Отец использовал наработки матери – её дневники, карты течений. Она изучала океан с любовью, а он цинично превратил её научное наследие в точный, безжалостный инструмент для охоты.

Как же Дилан тайно радовался, когда каждая такая экспедиция заканчивалась пустыми трюмами! Он сам, улучая момент, «случайно» сбрасывал за борт хлам, создавая на сонарах помехи. Он шептал в набегающие волны бессмысленные предупреждения. Он тихо саботировал оборудование. Та же самая, унаследованная от матери, любовь к океану привела его в исследовательский институт. Он мечтает стать морским биологом, но не таким, каким его видит отец. Его мечта иная – постигать лишь те секреты, которые сам океан, добровольно, позволит ему раскрыть.

И теперь, глядя в вечернюю темноту, он вспомнил лицо девушки с работы, Арабеллы. Её странный, едва уловимый отлив кожи, когда луч солнца падал из окна медпункта. Её глаза – не просто голубые, а цвета самой изменчивой морской глубины. Её моментальная, ледяная паника при их мимолётном рукопожатии, которая была глубже обычной человеческой застенчивости.

«Это точно она»

Уверенность росла с каждой прожитой секундой, наполняя его не страхом, а странным интересом. Русалка. Здесь, на суше, прямо у них под носом. Работает в их же океанариуме, носит их форму, дышит воздухом их мира. Ирония судьбы была настолько горькой, совершенной и невероятной, что Дилан сначала лишь фыркнул, а потом не смог сдержать короткий, хриплый, почти безумный смешок. Он запрокинул голову назад, и его тёмные, непослушные волосы упали на лоб. Проведя большим пальцем по той самой маленькой родинке под нижней губой, он прошептал имя в ночную тишину своей комнаты:

– Арабелла…

Его карие глаза в этот миг озорно и решительно блеснули.

Настал день банкета. Все приготовления к операции были завершены, и теперь оставалось только ждать наступления вечера. Едва первые лучи солнца коснулись её лица, Арабелла открыла глаза. Глубокий, восстанавливающий сон так и не пришёл – вся ночь прошла в тяжёлом, тревожном полусне. Она лежала на жёсткой койке в дешёвом хостеле и бездумно смотрела в потолок. Треснувшая штукатурка складывалась в причудливые узоры, и в этих тенях она снова и снова видела лица двух русалок – Марины и Корал.

Они встретили их прошлой ночью у старого, полуразрушенного причала, вдали от чужих глаз. Девушки появились из чёрной воды почти беззвучно: сначала в темноте показались лишь бледные лица с огромными, сверкающими глазами. Затем из воды вынырнули дрожащие от холода и напряжения руки, вцепившиеся в скользкие камни. Их глаза, огромные от страха, сверкали в потёмках. Когда они, подтянувшись, попытались встать на новые, непривычные ноги, те подкосились, и им с Силией пришлось подхватить девушек под руки. «До сих пор вся спина ломит», – с лёгкой усмешкой подумала Арабелла, вспоминая, как тащила на себе Марину.

В тесной комнатке хостела, при тусклом свете лампочки, они с Силией провели краткий инструктаж. Арабелла чертила схему океанариума, её рука твёрдо выводила квадраты залов, линии коридоров, стрелочки переходов. Она показывала, где находятся главные вольеры, какие служебные тоннели ведут к ним, и особо обвела жирным кругом то самое загадочное место – Карантинный блок «А». Она учила их, как выглядят электронные замки на дверях, как по щелчку магнитной карты зелёный индикатор сменяется красным, терпеливо объясняла планы эвакуации, но самым безумным был урок вождения. Грузовик с затемнёнными стёклами – старый фургон для перевозки живого груза – они «одолжили» с ночной портовой стоянки. На пустыре за портовыми складами, под низким, предрассветным небом, Арабелла, сжимая в белых от холода пальцах тяжёлый ключ, показывала Марине, какая педаль для газа, какая – для тормоза. Марина, сжав тонкие губы до побеления, молча кивала, её длинные пальцы судорожно сжимали руль.

«Просто веди прямо, – шептала Арабелла, кладя свою руку поверх её ледяной. — По этой дороге вдоль берега до старого маяка и пирса. Остановишься ровно там, где я покажу, и главное – не паникуй. Дыши ровно, мы всё предусмотрели.»

Эти слова, произнесённые в холодном предрассветном воздухе, звучали как молитва. На утро, когда они вышли с Силией на смену, им пришлось ещё сложнее. Впереди был самый опасный этап – получить карточки служебного допуска в закрытые зоны. Они сделали их сами, с помощью старого принтера в подсобке Джо. Пока добродушный юноша ушёл подкармливать скатов, Силия на цыпочках пробралась в его каморку. Она нашла на гвоздике потрёпанную связку ключей и стянула с кольца пластиковую карту-пропуск – ту самую, что открывала почти все служебные двери. Они отсканировали её, скопировали дизайн и распечатали три дубликата. Настоящую карту вернули на место через два часа, пока Джо уплетал сэндвич в столовой. Самодельные пропуски выглядели грубовато, но вечером, в полутьме, они вполне могли сойти за настоящие.

Каждый шаг был риском, каждое действие – возможным провалом, но технически всё было готово, а вот эмоционально… Эмоционально каждая секунда давалась с таким трудом, будто она плыла против штормового течения. Потому что поверх этих планов и ключей в её памяти снова и снова всплывало другое лицо. Дилан. Его бархатный, с лёгкой хрипотцой голос. Его карие, проницательные глаза, слишком внимательные, будто видевшие не её человеческую оболочку, а то, что скрывалось под ней. И та самая маленькая, тёмная родинка прямо под губой. Она думала о нём постоянно, и эта мысль жгла изнутри, смешивая страх, недоверие и что-то ещё, смутное и тревожное.

Дилан Грейс, сын Говарда Грейса. Сама фамилия звучала в её ушах как зловещий удар трезубца о скалу, и от одного её звука по спине пробегали ледяные мурашки. Это его отец – главный охотник, архитектор всех этих стеклянных тюрем, и он – его прямой сын. Наследник империи.

«Но зачем он тогда отпустил нас?»

Этот вопрос она задавала снова и снова. Та ночь в сыром лесу, жёлтый луч фонаря, его спокойная ложь своим же людям: «Здесь пусто». Он видел их, должен был если не понять, то хотя бы заподозрить, но он отпустил. Почему? Порыв милосердия? Сомнения в деле отца? Или… это была часть какого-то более хитрого плана?

Её мысли метались в панике, строя и разрушая самые мрачные догадки. Может, он знал с самого начала? Выследил тогда и позволил уйти, чтобы проследить за ними до самого поселения? Чтобы выйти на целое подводное царство? А её работа здесь, в океанариуме… Не была ли она ловушкой с самого первого дня? Может, он всё это время просто наблюдал, как глупая русалка сама втирается в доверие, собирал доказательства, ждал, пока она сама раскроет все тайны?

От этой чудовищной мысли в груди сжалось так больно, что нечем стало дышать. Она резко села на краю кровати, обхватив голову руками. Её пальцы наткнулись на тугую резинку, стягивающую волосы. Она дёрнула за неё, и тёмные пряди рассыпались по плечам.

«Нет, – пыталась она успокоить себя, сжимая виски пальцами. – Если бы он всё знал, меня бы уже здесь не было. Давно бы схватили, или следили бы за мной круглосуточно».

«А что, если он просто играет? Наслаждается самой охотой? Как кот, который подолгу играет с мышью, позволяя той бежать, чтобы снова почувствовать азарт погони?»

Она встала и подошла к маленькому, запылённому окну, всматриваясь в предрассветную мглу. Из её окна был виден силуэт здания океанариума. Сегодня вечером он вспыхнет огнями и наполнится музыкой и чужими голосами.

«Он точно будет там»

Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сделала глубокий, дрожащий вдох. Неважно, кто он на самом деле. У неё есть миссия, которая важнее её страхов. Десятки жизней зависят сегодня от её хладнокровия. Она должна это сделать ради океана, ради Айлы, Телуссы, Орфея, маленького Оранжа и всех тех, кто ждёт свободы за стеклом, и ради той неизвестной, что, возможно, томится в карантине.