– Да ты что! – Арабелла раскрыла рот от искреннего, почти детского удивления, выпустив облачко пузырьков. – Людской мир – он же невероятен! В тысячу раз интереснее, чем тут. Что мы делаем изо дня в день? Собираем водоросли, натираем хвосты благовониями, слушаем вечные наставления старейшин. А там… там мы учимся! Смотрим, как они строят свои странные деревянные лодки, слушаем их дикие, но такие живые песни, наблюдаем за их тёплыми огнями в ночи, которые горят, как пойманные звёзды. Я так безумно рада, что мне наконец исполнилось девятнадцать приливов и Совет разрешил мне изучать их мир!

Она снова закружилась по комнате, её золотистый хвост вспенивал воду, создавая маленькие вихри. Силия лишь закатила глаза к перламутровому потолку, выражая полное непонимание такой страсти.

– Ты совершенно неисправима. И что тебе, спрашивается, в нашей родной воде не сидится?

– Не знаю, – беззаботно улыбнулась Арабелла, но улыбка тут же сползла с её лица, стоило вспомнить про вызов отца. Она обречённо выдохнула, и её плечи слегка обмякли.

Силия рассмеялась – звук был похож на лёгкий, чистый перезвон маленьких хрустальных колокольчиков.

– По твоему лицу сразу видно, что ты вспомнила об аудиенции. Весь твой восторг куда-то испарился.

Арабелла швырнула в неё мягкую подушку из морской губки, но подруга ловко отплыла в сторону, и подушка лишь бессильно опустилась на дно, слегка задев коралл.

– Ладно, ладно, не злись, – Силия смягчилась, проплывая ближе. – Пойдём, я тебя провожу. Чем быстрее ты всё объяснишь, тем быстрее эта неприятность закончится.

Они выплыли из уютных покоев и двинулись по бесконечным, запутанным коридорам кораллового дворца. Своды над ними были высокими и ажурными, словно тончайшее кружево, сплетённое самой водой. Через них пробивался приглушённый, зеленоватый свет с поверхности, игравший на стенах сине-зелёными пятнами, похожими на отражение листвы.

Навстречу неторопливо проплывали обитатели дворца: русалки с важными свитками из высушенных водорослей, стражи в лёгких доспехах, служанки с подносами из гигантских раковин. Все почтительно склоняли головы, завидев наследницу. На их лицах читалась привычная, размеренная безмятежность – полная противоположность тому тревожному вихрю, что крутился сейчас у неё в груди. Само пространство вокруг дышало спокойной, устоявшейся жизнью. Между коралловых колонн сновали стайки рыбок-клоунов, по песчаному дну неспешно ползли крабы. В одной из ниш, свернувшись тугой спиралью, дремала маленькая песчаная акула – всеобщая дворцовая любимица.

Но с каждым взмахом хвоста знакомый, уютный мир оставался позади. Коридоры становились шире, выше, строже, теряя свои причудливые украшения. Свет теперь исходил не от случайных солнечных лучей, а от огромных, идеально круглых жемчужин, заключённых в глубокие ниши по стенам. Их ровное, холодное сияние ложилось на всё вокруг безжизненным, стальным отблеском. Ряды белых, гладких коралловых колонн стояли по сторонам, как безмолвная стража. Придворных почти не оставалось, а те редкие, кто встречался, лишь молча склоняли головы, не поднимая глаз.

Наконец их путь упёрся в массивные двустворчатые двери, вырезанные из тёмного, почти чёрного дуба – редкого и ценного материала, поднятого с затонувших много лет назад кораблей людей. Поверхность дерева покрывала сложная, глубокая резьба: волны, сплетённые с трезубцами, смыкались в бесконечном, запутанном узле власти и вечности. По обе стороны от входа стояла стража, сжимая в руках длинные трезубцы с наконечниками из чёрного коралла. Арабелла замерла, глядя на массивные, внушающие благоговейный страх створки. Глоток воды стал вдруг обжигающе холодным. Она глубоко, с усилием вдохнула, чувствуя, как волна мурашек пробежала от копчика до самых кончиков плавников.

Силия тихо, почти невесомо коснулась её плеча – лёгкое, ободряющее прикосновение, и в тот же миг, будто уловив её присутствие, двери, ведомые невидимой силой течения, начали медленно отворяться внутрь, открывая путь в тронный зал.

Тронный зал встретил её торжественной, умиротворяющей тишиной, где единственным звуком было гулкое биение её собственного сердца, отдававшееся в ушах. Свет рождался здесь, изнутри самого дворца, не нуждаясь в солнце: он струился из причудливых розовых и лиловых кораллов, сплетших высокий, подобный небу купол. По высоким стенам, подобно гобеленам на невидимых станках, медленно и величаво плыли полотнища из живых, светящихся водорослей. Синие, бирюзовые, изумрудные пряди колыхались в толще воды, и в их мерцании проступали и исчезали очертания древних карт, где были нанесены забытые течения и затонувшие континенты. Сама вода в зале была невероятно прозрачной и тёплой, наполненной лёгким, сладковатым ароматом цветущих подводных лилий, что доносился из глубин дворцовых садов, расположенных в соседних гротах.

В самом сердце сияния, под самой высокой точкой купола, возвышался трон. Он был похож на морскую пену, пойманную и застывшую в тот самый миг, когда её целует первый лунный свет. Его основу сплетали изящные, тонкие завитки белоснежного коралла и перламутра, а в высокой, изогнутой спинке покоилась огромная, идеально круглая жемчужина размером с детскую голову. Она источала мягкое, кремовое, почти живое свечение, которое окутывало тонким сиянием фигуру того, кто восседал на нём.

Король Марей сидел, выпрямив спину, опираясь о дно трона могучим хвостом, покрытым крупной чешуёй цвета старого тёмного золота и потёртой меди. С поверхности, с той далёкой и такой недоступной земли, что лежала в миле над их головой, сквозь толщу воды, пробился один-единственный, упрямый солнечный луч. Он скользнул по широкой груди владыки, высветив рельеф твёрдых мускулов и целую сеть белых, давно заживших, но всё ещё заметных шрамов. Луч блеснул на массивных золотых браслетах, обвивавших его мощные руки, где искусный мастер заставил волны застыть в вечном движении. Обычно спокойное и невозмутимое лицо короля сейчас было омрачено. Тяжёлая, тревожная дума легла глубокой вертикальной складкой между тёмных, густых бровей и сжала его сильную челюсть, отчего скулы стали ещё резче. Волосы цвета тёмных водорослей с седыми прядями медленно колыхались вокруг строгого лица в почти неощутимом течении, а его взгляд был прикован к чему-то невидимому перед ним, погружённый в невесёлые раздумья.

– Арабелла, дочь моя, – его голос прозвучал низко и, как всегда, мягко, но где-то в самой глубине этого знакомого тона скользнула какая-то новая, беспокойная нота, которую она раньше никогда у него не слышала.

Он медленно разжал большие, сильные пальцы, и маленькая ярко-синяя рыба-гончик, всё это время беспокойно трепыхавшаяся у него в ладони, тут же метнулась прочь, скрывшись среди колонн и оставив за собой лишь короткий, тающий сверкающий след.

– Отец, что случилось? – тихо, почти шёпотом спросила девушка, подплыв ближе и инстинктивно прижавшись щекой к его большой, тёплой ладони. Его кожа была привычно тёплой и шершавой от старых мозолей и пересекавших её шрамов, которые так красноречиво напоминали ей о давних, легендарных сражениях, о которых ей с благоговением рассказывали няньки в детстве.

– Люди, Арабелла! – произнёс Марей резко и с внезапным, глухим гневом, от которого вода вокруг него словно содрогнулась, и светящиеся пряди водорослей на стенах качнулись.

Он резко поднялся с трона, его мощный хвост недовольно взметнул с дна лёгкое облачко мелкого перламутрового песка, закружив его в воде, и поплыл к дальней стене. Там, в изящной, но прочной раме из резного тёмно-красного коралла, висел портрет. На нём была изображена женщина неземной красоты, с тёмными, пышными волосами, уложенными в сложную причёску, которую поддерживали шпильки из крошечных кораллов цвета заката. Её плечи покрывал лёгкий, струящийся накид из тончайшего морского шёлка, а грудь обрамлял корсаж, искусно сплетённый из сотен жемчужин, которые переливались в свете мягким, нежным, молочным блеском. Её глаза цвета спокойной морской лазури в солнечный день, казалось, смотрели прямо на них из глубины времени, светясь тихой мудростью и добротой, а гладкая кожа нежно отливала перламутром, словно её касался первый свет утренней зари. На высоком, чистом лбу сверкала небольшая, но изысканная диадема из белого золота с тонкой, покачивающейся подвеской в виде застывшей волны.