Марей медленно протянул руку, и его широкая, изрезанная шрамами ладонь с нежностью коснулась холодной, гладкой поверхности портрета. В его глазах застыла знакомая Арабелле, глубокая, вечная грусть, которая появлялась там каждый раз, когда он вспоминал о ней. Он сглотнул, словно прогоняя настойчивый, горький комок в горле, прежде чем заговорить снова:

– Они уже охотятся в наших водах, их корабли рыщут всё ближе и ближе к священным местам: к Гроту Шепчущихся Раковин и Перекрёстку Подводных Течений. Им мало нашей рыбы, им мало наших жемчужин, они хотят получить Песнь Океана.

– Что?! – вырвалось у Арабеллы, и она инстинктивно отплыла назад. По её спине, от самых плеч до кончика чешуйчатого хвоста, пробежали противные мурашки, и вода вокруг неё на миг показалась пронизывающе холодной.

Песнь Океана – древнейшая сила, хранимая лишь их королевской семьёй, величайшая тайна, передаваемая из поколения в поколение, только от матери к дочери. Это был дар говорить с самим океаном, слышать его сердцебиение, усмирять его ярость, исцелять раны на его теле и пробуждать новую жизнь в самых мёртвых глубинах. Сердце их власти, источник благополучия всего народа и самый страшный секрет, который никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был выйти за пределы этих коралловых стен.

– Они никогда его не получат! Я его не отдам! – горячо, почти яростно выдохнула она, и на её тонком запястье вспыхнул в такт гневу её личный знак – бледно-голубая, изящная волна, словно отвечая на её волнение, пульсируя изнутри тёплым, тревожным светом.

– Я знаю, дочь, – голос Марея прозвучал устало и глухо, словно доносился со дна самой глубокой впадины. Он отвернулся от портрета жены, и взгляд его снова стал тяжёлым. – И именно поэтому я принял решение. Пока угроза не миновала, ты не покинешь пределов дворца. На суше, да и в мелких прибрежных водах, теперь слишком опасно.

– Но отец… я не могу сейчас просто остаться здесь, в этих стенах, прятаться, как трусливая креветка в своей норке! – в голосе Арабеллы звучала отчаянная, почти детская мольба, и она снова приблизилась, пытаясь поймать его суровый, отстранённый взгляд.

Марей глубоко, с усилием вдохнул, и его могучая, широкая грудь тяжело поднялась, а затем опустилась.

– Арабелла, – произнёс он почти шёпотом. – Я уже потерял твою мать, не смог её уберечь. Я каждый день виню себя за это. И я… я безумно боюсь потерять и тебя. Ты – всё, что у меня осталось от неё. Ты – всё, что у меня есть.

– Но, если я останусь здесь, мы можем потерять гораздо больше! – воскликнула она, и её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а плавники на локтях и спине дрогнули от напряжения. – Ты говоришь об их охоте, об их кораблях, но ты не видел того, что видела я. Они не просто ловят рыбу для еды. Они похищают наших подданных, наших свободных детей, берут их в плен и сажают в стеклянные тюрьмы, чтобы показывать другим, как диковинку!

Король нахмурился, и между его тёмных, нависших бровей залегла глубокая, тревожная складка, словно расселина.

– О чём ты говоришь, дочь? Какие ещё тюрьмы?

– Аквариумы, отец! – Арабелла стремительно приблизилась, её глаза горели огнём. – В своих каменных логовах на суше они строят огромные прозрачные клетки из какого-то твёрдого материала. Туда они бросают детей океана: дельфинов, чьи песни гаснут от тоски, скатов, которым негде расправить свои широкие, бархатные крылья, умных осьминогов, которые сходят с ума в четырёх стенах! Они называют это «заботой» или «наукой», но это самая настоящая пытка, медленная, мучительная смерть от одиночества и тоски по родным водам!

Марей молчал, но по напряжённой, резкой линии его челюсти, по тому, как белели его обычно полные губы, сжатые теперь в тонкую, жёсткую нить, было ясно – он слушает, и каждое слово дочери вонзается в него, как зазубренный гарпун, застревая глубоко внутри.

– Я изучала их всё это время, отец, не просто так. Я знаю, как устроены эти клетки изнутри до мелочей: фильтры, очищающие воду, насосы, гонящие её по кругу, трубы, служебные каналы, системы освещения. – Она говорила быстро, увлечённо, её пальцы вычерчивали в толще воды сложные, невидимые для постороннего глаза схемы, вспыхивая при этом едва заметным голубоватым свечением. – Если знать схему и иметь доступ изнутри, можно всё это обратить против них. Можно отключить свет в нужный момент, посеяв панику, создать обратное, разрушительное течение в трубах, открыть аварийные шлюзы в сторону океана, создав путь к бегству… У меня почти готов план.

– И как же ты получила этот доступ «изнутри», о котором так уверенно говоришь? – спросил Марей, и его голос повис в неподвижной воде тронного зала тяжёлым, гулким, обвиняющим эхом, от которого содрогнулись и отклонились даже светящиеся водоросли на стенах.

Арабелла на миг опустила глаза, увидев в песке на дне смутное отражение собственного тревожного лица, затем снова встретилась с ним взглядом.

– Я устроилась туда на работу. Людям всегда нужны помощники для ухода за… их пленниками. Для чистки стёкол, для кормления, для наблюдения. Уже полгода я провожу там по несколько часов в неделю, работая под видом обычной девушки. И сегодня, – её голос стал тише, – у меня как раз смена. Если я не выйду, они заподозрят неладное. Вся моя полугодовая работа пойдёт насмарку, и мы упустим, возможно, единственный шанс не только помочь детям океана, но и понять, как далеко зашли их планы.

Марей отплыл назад, его золотистый, мощный хвост с силой, которой он, казалось, не контролировал, резко взметнул с песка целое облачко мелкой взвеси, которое закружилось в воде медленным, хаотичным вихрем.

– Полгода?! – его голос грохнул, как подводный обвал скал, заставив содрогнуться и воду, и самые древние, казалось бы, непоколебимые кораллы на сводах. – Ты жила среди них, дышала их воздухом, рисковала быть узнанной, пойманной, разоблачённой каждую секунду?! Без моего ведома, без охраны?! Ты сошла с ума, Арабелла!

– Я не могла тебе рассказать! Ты бы никогда не разрешил! – вскрикнула девушка, её хвост упруго и нервно бил по воде, взметая мелкие песчинки и заставляя их танцевать в тревожном вихре. – Но теперь ты сам видишь, что это было не зря. У меня есть пропуск, я знаю каждый поворот в их каменных лабиринтах, каждый замок. Я могу это сделать, отец. Я должна.

Она замолчала, давая ему понять всю серьёзность её слов, и смотрела прямо в его глаза, не отводя взгляда. Стража у массивных дверей украдкой, почти неуловимо переглянулась, но не смела пошевелиться. В тронном зале воцарилась густая, почти осязаемая, давящая тишина, нарушаемая лишь медленным, гипнотическим мерцанием светящихся водорослей на стенах и тихим, но навязчивым стуком её собственного сердца.

Марей смотрел на дочь, и казалось, он видел перед собой не юную, порывистую принцессу, а отражение её матери – такую же непоколебимую, такую же готовую бросить вызов самой смерти и всем стихиям ради спасения других, ради высшей справедливости. Он медленно опустил голову и долго, сосредоточенно смотрел на свои широкие, иссечённые шрамами и мозолями ладони, на массивные золотые браслеты – символы безграничной власти и того невыносимого груза ответственности, который она налагала. Долг отца, дрожащего от страха за своё единственное дитя, велел ему немедленно схватить её, запереть в самой глубокой и неприступной пещере, подвесить несокрушимые замки на все выходы и никогда не выпускать. Но другой долг – долг короля перед своим народом, перед теми, чьи беззвучные крики тоски и отчаяния, казалось, доносились даже сюда, из далёких, чужих стеклянных клеток, – кричал в нём громче, настойчивее, говоря, что она права. Что иногда один смелый поступок – значит больше, чем тысяча осторожных решений.

– Три дня, – наконец произнёс он. – У тебя есть три дня, чтобы завершить своё дело. Вывести тех, кого ещё можно спасти, обрушить и уничтожить то, что должно быть стёрто с лица земли. А на четвёртый рассвет, когда первый луч солнца коснётся поверхности воды…