– Нет… – тихо, почти шёпотом, но очень чётко произнёс Дилан, и сам удивился звуку собственного голоса.

В кабинете повисла тишина. Бруно не шелохнулся, Вэнс лишь тонко улыбнулась одними уголками губ, наслаждаясь зрелищем, а Кайл, старший брат, расплылся в хищной, довольной ухмылке. Он ненавидел Дилана всегда – за его непокорность, за то, что тот не желал слепо следовать правилам отца, за его странную, по мнению Кайла, слабость. Кайл был идеальным приемником империи Грейс, надеясь, что именно ему достанется всё наследство, пока его мятежный брат будет отстранён.

Говард Грейс медленно, с ледяным спокойствием, поднялся из-за стола. Он был невысок ростом, но его тяжёлое, властное присутствие казалось, заполняло каждый уголок огромной комнаты, давило на плечи.

– Ты отказываешься? – Говард произнёс это тихо, будто услышал нечто совершенно абсурдное, немыслимое в этих стенах. – Ты, Дилан Грейс, мой сын и наследник доли в бизнесе, отказываешься выполнить простую задачу? Задачу, от которой зависят миллионные контракты и будущее этой семьи?

– Это не моё будущее! – вырвалось у Дилана, и он тоже резко встал, стул с грохотом отъехал назад. – Ваше будущее – это деньги и власть, добытые любой ценой, даже если эта цена – чья-то свобода, чья-то жизнь! Я не слепой, отец. Я видел то, что вы привезли. Это не просто «экспонат» для развлечения толпы!

– Именно поэтому ты и будешь там! – голос отца прогремел, впервые за весь вечер потеряв спокойствие. В нём зазвучала настоящая, сдерживаемая годами ярость. – Чтобы лично убедиться, что наша инвестиция в полной безопасности! Чтобы никто, и я имею в виду абсолютно никто, не посмел испортить нам этот триумф! Ты думаешь, я не знаю о твоих… сантиментах к этим существам? О том, как ты таскаешь им лишний корм втихаря, как разговариваешь с ними, будто они тебя понимают? Это слабость, Дилан, и она тебя погубит. Я пытаюсь сделать тебя сильнее, заставляя смотреть правде в глаза. Наш мир строится на силе, а не на жалости.

Он быстрыми, чёткими шагами подошёл вплотную. От него пахло дорогим, терпким одеколоном и той самой холодной, неумолимой решимостью, что двигала всей империей Грейс.

– Ты будешь на банкете. Ты будешь лично следить за каждым движением вокруг изолятора. Ты доложишь, если что-то, малейшая мелочь, пойдёт не так. И если я услышу, что ты саботировал это поручение или проявил хоть каплю той дурацкой мягкотелости… – он сделал паузу, и его глаза, обычно холодные, стали совсем пустыми, как у акулы, – …то твои ключи и доступы ко всем объектам «Грейс», включая ту машину, на которой ты разъезжаешь, будут немедленно аннулированы. Ты будешь нищим. И я заставлю тебя стоять и наблюдать, как всё, что ты так наивно пытаешься «спасти», будет разобрано на сувениры и продано с аукциона коллекционерам. Понятно?

Дилан стоял, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя прямо в эти бездушные, пустые глаза. В горле стоял горячий, горький ком. Он ненавидел этот дом, ненавидел этот пронизывающий холод, ненавидел всю гнилую суть бизнеса отца. Но он знал – в словах Говарда не было ни капли пустой угрозы. Он всегда выполнял обещанное, особенно когда дело касалось дисциплины.

– Понятно, – сквозь стиснутые зубы, почти беззвучно, выдавил он.

– Отлично, – мужчина мгновенно снова стал деловито-холодным, как будто только что обсуждал поставку консервов, а не судьбу разумного существа. – Все детали и расписание тебе передаст Анна, можешь идти.

Дилан вышел из кабинета, и дверь бесшумно закрылась за его спиной. В груди бушевала глухая, бессильная злость. Он прошёл через холл, поднялся по мраморной лестнице и свернул в длинный, слабо освещённый коридор. Его комната находилась в самом дальнем крыле.

Дверь открылась, и его встретил тёплый, влажный ветер с океана, врывающийся в распахнутое окно. Лёгкие белые шторы колыхались, как паруса, но главное, что бросалось в глаза, было не вид на ночной залив, а то, что находилось внутри самой комнаты, вернее, под ней. Юноша пересёк просторное помещение, и его босые ноги ступили на особый пол – толстое, прозрачное бронированное стекло, холодное на ощупь. Под ним, на глубине нескольких метров, расстилался целый подводный мир, слабо освещённый синими светильниками. Это была часть гигантского аквариума-лабиринта, опутывавшего весь особняк Грейсов – личная прихоть его отца.

Аквариум не был просто резервуаром с водой. Это была искусно созданная экосистема с коралловыми рифами, тёмными подводными гротами и сложной системой подсветки, имитировавшей смену дня и ночи. Редкие, яркие рыбы медленно и важно плавали среди декораций. Стеклянные тоннели уходили в стены, в другие комнаты, в кабинет отца, в парадную гостиную. Из любой значимой точки дома можно было наблюдать за этой искусственной, идеально контролируемой жизнью. Для Говарда Грейса это был наглядный, живой символ его власти.

Всё это безумие началось после смерти матери Дилана. Элеонора Грейс, женщина, любившая море искренне и бескорыстно, погибла в сильнейшем шторме, упав за борт. После этой потери Говард Грейс словно сошёл с ума. Его деловая хватка превратилась в маниакальную одержимость. Он больше не просто ловил рыбу – он начал охотиться на тайны самого океана, и, в конце концов, нашёл.

Русалки.

Для всего мира они были мифом, но для него они стали новой, самой важной графой в отчёте о доходах, самой ценной «биоресурсной находкой» века. Пока что только «Грейс» охотилась на них в строжайшей тайне, но после банкета, когда «экспонат» покажут избранным, Дилан был уверен – на них начнётся охота по всему миру. Его отец откроет ящик Пандоры, из которого уже не будет возврата.

Юноша подошёл к стеклянному ограждению балкона и сжал холодный металлический поручень. Он вглядывался в тёмную, дышащую даль океана.

– Что же они сделали с тобой, отец? – прошептал он.

В этот момент его голую ногу коснулось что-то тёплое, мохнатое и настойчивое. Дилан вздрогнул, но тут же расслабился. Из тени вынырнул Риф, его золотистый ретривер. Пёс, названный в честь кораллового рифа, который так любила его мать, тыкался влажным носом в его ладонь. Юноша с лёгкой улыбкой опустился на колени. Он обнял собаку, зарывшись лицом в её густую шерсть, и принялся чесать её за ухом.

Русалки…

Память отбросила его на много лет назад. Ему было лет шесть. Они были на семейной яхте, в спокойных, лазурных водах. Мать сидела с книгой, а он свесил босые ноги с палубы. И тогда он увидел Её. Это было лицо девочки, чуть старше его. Оно мелькнуло среди изумрудной толщи всего на секунду – бледное, почти сияющее, с огромными, тёмными глазами. Длинные, тёмные волосы облепили её щёки и плечи, потом она улыбнулась быстрой, застенчивой улыбкой и исчезла.

Он закричал от восторга, позвав мать. Элеонора подошла, положила руку на его мокрые волосы и мягко улыбнулась.

«Иногда, мой мальчик, океан решает раскрыть нам свои самые сокровенные секреты, – тихо сказала она. – Но такие секреты… их лучше хранить в своём сердце. Никому не рассказывай, потому что не все смогут их понять и не все захотят их беречь.»

Он тогда кивнул, унося в себе это видение как самую драгоценную тайну. Теперь он понимал, что мать, возможно, знала гораздо больше, чем говорила. Он никому не рассказал, даже отцу. Эта тайна осталась тёплым воспоминанием, пока годы спустя он не начал находить в документах отца пугающие, засекреченные отчёты. Пока не услышал в порту сдержанные шёпоты старых моряков о «странных уловах».

Говард Грейс сам, когда Дилан подрос, посвятил его в суть своих «исследований». Юноша до сих пор с содроганием вспоминал тот день, когда отец привёл его в секретную лабораторию. В центре стерильного помещения, на холодном металлическом столе, лежало существо с бледной кожей и мощным хвостом. Это была русалка. Дилан едва смог сдержать ужас, но ещё страшнее был взгляд отца – не скорбь, а холодное, алчное безумие охотника.

«Совершенно бесполезна для изучения их истинной силы. В следующий раз должны привести живую, и непременно молодую, жизнеспособную особь» – сказал тогда Говард своим ровным, безэмоциональным голосом.