Я сглатываю, и меня пробирает от отвращения. Я сам виноват. Мне нужно быть умнее. Нужно быть хотя бы немного умнее в следующий раз. Если бы я попросил кого-то другого заполнить за меня анкету, то не стоял бы здесь в этом наряде, как грёбаная проститутка и не наблюдал за множеством игрушек, которые отец раскладывает вокруг места съёмки.

— Дрон, давай, пять минут, — рявкает он.

С тяжёлым вздохом я подхожу к низкой скамейке, на которую наброшена красная ткань.

— Ты же знаешь, что у нас нет выбора, сынок. Нет выбора. Нам нужно отправить деньги. Если бы я мог найти какую-то нормальную работу, то тебе не пришлось бы проходить через это, — страдальчески добавляет отец, приглаживая седые и редкие волосы на голове.

Я даже не реагирую на него. Это всё чушь собачья. Это ложь. Он может найти хотя бы какую-то работу, но только играет в карты, пьёт и срёт вокруг. Слава богу, что мать с сестрой живут в приюте, иначе они тоже участвовали бы во всём этом дерьме.

— Постарайся завестись. Я поставлю тебе порно, но без звука. Досчитай до пяти и включай запись, — командует он.

Это всё, что я умею делать, по его мнению — считать до пяти. Хотя он недалеко ушёл от правды.

Мой палец дрожит, когда я щёлкаю на кнопку мыши, и начинается трансляция. Это то дерьмо, которое любят люди. Теперь они любят порно онлайн. Им мало порно, которое снимают актёры, им нужны живые люди и их живые желания, живые фантазии и живое насилие. И этого дерьма полно. Правда. Когда я только пришёл в эту индустрию, то она уже была переполнена, и с каждым часом таких, как я, становится всё больше и больше.

Комментарии сыплются, пока я медленно поглаживаю руками свой член под трусиками. Таблетки начинают действовать, и ствол становится тяжелее и твёрже. Никто не видит моих глаз, они спрятаны за чёрной сеткой, иначе бы зрители увидели в них то, что я чувствую. Отвращение к себе. Отвращение к этим мудакам, которые пишут сообщения о своих фантазиях. Я вижу их, отец показывает мне, что делать дальше, чтобы поощрить их.

Трахать себя на камеру никогда не станет для меня нормальным делом. Сколько бы я это ни повторял. Сколько бы я ни уговаривал себя. Нет. Меня тошнит. Мне хочется выблевать всё это дерьмо, которое я с собой делаю. Этот искусственный член, торчащий из моей задницы, другой, который я сосу и издаю те самые звуки, отчего приходят подарки от зрителей. Мне паршиво. Я готов сдохнуть.

Самое сложное в этом всём кончить. Я не кончаю. Вообще. Мой член зависит от таблеток, и всё. Я не кончаю. Я забыл уже, как это ощущается. Какие бы стимуляции я с собой ни проводил. А я делал кучу всего: засовывал анальные шарики, яйца, использовал дидло разного размера, вибраторы, даже бутылки были. Ничего. Абсолютно ничего, но на этот случай всегда есть искусственная сперма. Да здравствует Америка, мать её, и доступность любых товаров.

К концу трансляции меня мутит сильнее. Хочется снять с себя кожу и, на хрен, выбросить её, уничтожить. Это мерзко. Я завидую тем, кому нравится это делать с собой. Я же… ненавижу.

— Отлично, парень! Просто отлично! Мы заработали две штуки! — смеётся отец, хлопая мне, пока я стираю пот с лица и бросаю в сторону игрушки, покрытые дерьмом. Настоящим дерьмом. Это нравится людям. Им нравится всё грязное. Им нравлюсь я, потому что грязный.

— Ты сегодня отлично поработал, — отец треплет меня по волосам, когда я стягиваю маску.

Я уворачиваюсь и пытаюсь встать, чтобы уйти, но его пальцы остаются в моих волосах, и он дёргает их к себе, поворачивая мою голову.

— Ты не рад тому, что у тебя есть отличный шанс заработать, Дрон? — ехидно спрашивает он.

— Я хочу в душ, — сипло говорю ему. Меня сейчас вырвет. Мне нужно уйти. Уйти и тогда пожалеть себя. Только бы он не видел. Нельзя. Запрещено. Я купаюсь в этом дерьме именно из-за своей слабости.

— Подожди. Ты хорошая шлюшка, Дрон. Только подумай, сколько бы мы могли заработать, если бы ты всё же согласился на предложение Арсена. Таких мальчиков, как ты, любят. У тебя красивое тело, симпатичная мордашка, разработанная дырка, и ты отлично сосёшь. Может быть, я смогу тебя убедить, а? Ты же педик. Ты грёбаный педик, так какая тебе разница, у кого сосать, и кто тебя ебёт. Ты педик. Жалкий, грязный педик.

По моей коже пробегают мурашки страха и омерзения к его словам. Я не педик, блять. Я не хочу всего этого.

Дёргаюсь назад, сжимая кулаки.

— Не спеши, Дрон. И даже не думай драться со мной, шлюха. Один синяк на мне, и ты отправишься за решётку. А ты же знаешь, что там делают с такими симпатичными мальчиками, да? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Мне приходится поднять голову, пока он продолжает держать меня за волосы. Ненавижу его. Ненавижу. Всей душой. Но я смотрю в его грязные дерьмовые глаза, заволочённые похотью. Ублюдок. Ненавижу.

— Посмотри на себя, Дрон. Твои губы стали алыми, — он проводит пальцем другой руки по моему рту, но я сразу же поджимаю губы.

— Мне нужно в душ, — шиплю я. — Я хочу помыться.

— Ты был очень плохим мальчиком сегодня, Дрон. Ты обещал, что принесёшь деньги, и обманул меня. Ты же знаешь, как тебе стоит попросить прощения у меня, да? — ухмыльнувшись, он достаёт из кармана пакетик с презервативом и бросает мне на колени. — Давай отработай своё прощение, как и место, в котором ты живёшь. Отработай мою любовь, Дрон. И я покормлю тебя. Ты же голоден, верно? Вероятно, я куплю тебе бургер, Дрон. Сочный бургер, но только если ты будешь хорошим мальчиком. И конечно, я дам тебе ещё денег, чтобы ты попробовал стать частью бойцовского клуба. Последний раз, сынок. Сделай папочке приятно.

Он спускает свои спортивные штаны, и перед моим лицом маячит его член. Он окружён седыми и грязными лобковыми волосами. Запах его тела кислый и вонючий, как многодневный скоплённый пот.

Меня сейчас вырвет.

— А чтобы у тебя был стимул, я снова покажу тебе вот это, — хмыкнув, отец быстро щёлкает по клавишам ноутбука, и на нём появляется фотография меня и сестры. Это нормальная фотография, девочка сидит у меня на коленях, пока я глажу её по волосам. Но… для полиции это доказательство насилия над ребёнком. И они готовы написать на меня заявление за изнасилование ребёнка, которого изнасилует абсолютно другой человек. Я знаю, что они могут. Они грёбаные ублюдки.

— Вперёд, Дрон. Ты знаешь, что делать, — раскатав по своему члену презерватив, он хватает меня за волосы.

И я заглатываю его член. Ненавижу себя.

Кажется, что я родился с отвращением к себе и трусостью умереть. Я боюсь умереть, но иногда готов это сделать. Практически готов.

Меня рвёт снова и снова в грязный унитаз, моё тело дрожит, и всё саднит, начиная от губ, заканчивая анальным отверстием. Волна холодной дрожи дёргает меня опять к унитазу. Неважно, поел я или нет, всё уже давно в канализации.

Падаю на пол и сжимаю свои вонючие и пропахшие кислотой мужского тела волосы. Они слиплись из-за спермы. Мне приходится зажать свой рот, чтобы не заорать от боли и ненависти к себе. Я так часто порывался взять бритву и просто изуродовать или убить себя и всегда… каждый раз… рука опускается. Сегодня она тоже опустилась. Снова. Я такой трус.

Холодный душ абсолютно не чувствуется. Ледяные капли бьют по моему телу, пока я тру свою кожу, пытаясь содрать её, уничтожить. Не получается. Не получается. Ненавижу. Хочу выбраться из этого ада. Я стараюсь, но у меня никогда ничего не получается. Никогда.

Падаю на старый и разорванный матрас в захламлённой комнате. Это моя комната. Она маленькая и забита вещами отца. Но у меня есть свой угол — мой матрас на полу и мой плед. Он небольшой, хватает только укрыть ноги, но ничего, я рад тому, что меня оставили в покое.

Одинокая слеза выкатывается из глаз, когда я смотрю в темноту перед собой. Одинокий. Брошенный. Использованный. Белая шваль. Белая шлюха. Белое ничтожество.

Сжимаю кулак и ударяю им в матрас, а затем ещё раз и ещё. Не помогает. Та боль, то унижение и та ненависть, живущие во мне, кипят и уничтожают меня. Они сжигают меня к чёртовой матери. Я стал просто телом, просто расплатой, просто куском плоти, которая приносит деньги.