Мне не хочется возвращаться домой, но я должен. Да и назвать домом место, где я сплю, сложно. Это однокомнатная квартира в старом здании с пластиковыми дверьми и соседями наркоманами, проститутками и другими людьми, кто давно потерял облик человека. Иного я позволить себе не могу. Я в заднице. Не знаю, как долго я продержусь, потому что порой страшные и плохие мысли становятся раем для меня. Например, когда я иду домой, зная, что мне там не место. Зная, что там будет плохо, и я снова переживу несколько панических атак, истерик и, вероятно, рвоту, отключку и… насилие. О последнем я стараюсь не думать, называя это эпизодами. Эпизоды моей жизни, которые стали уже нормой.

Думаю, что каждый из попутчиков в автобусе, в котором я еду, кривит нос, глядя на меня, потому что я избит, и от меня воняет потом, как и грязным телом. Я с шести утра работаю. У меня есть оправдание. Я моюсь… зачастую под ледяной водой, потому что горячая вода — это роскошь для нас. Да, так ещё живут люди. Есть красивые истории, красивые места в Чикаго и красивые люди. У меня же всё некрасивое. Это другая сторона жизни. И да, насчёт людей вокруг меня. Они думают обо мне, как о жалком ублюдке. При росте сто восемьдесят семь сантиметров, весе в сто килограмм и горе мышц, которые внушают страх многим, я неудачник. Я еду в автобусе. У меня нет денег. Нет нормальной работы. Нет образования. Я стараюсь выжить. Я работаю там, где меня могут взять незаконно, и платят, конечно, мало. Помимо этого, у меня… условное. Я мог сесть за решётку на энное количество лет, если бы не друг отца. Он взял меня на счётчик. Он заплатил за хорошего адвоката. Заплатил судье и прокурору. Он заплатил многим, и там счёт на огромные деньги, которые я должен выплатить, а, помимо этого, нужно кормить семью. Семью… я даже не уверен, что это моя семья. В моём понимании семья должна быть другой. Я наблюдал за другими семьями, вроде нашей, и да, в таких семьях всегда есть проблемы. А у нас они огромные.

Медленно иду к дому, минуя группу обдолбанных парней, пытающихся снять шлюх на углу. Мне не хочется туда. Мне страшно. Наверное, это странно, если мне, такому большому и крупному парню, умеющему драться и защищать себя, страшно идти домой. Но там я бессилен, вот в чём проблема. Там я подчиняюсь и не имею права голоса. Там я в тюрьме. Там меня ждёт ад, и я боюсь его. Знаю, что не принёс денег, а я так на них рассчитывал. Каждый день я должен вносить хотя бы по двести долларов. И я вносил их. Иногда даже больше, но долг остался огромным. Я так не хочу снова заниматься этим. Я не могу больше. Мне противно от самого себя. Противно, оттого что я ненавижу себя за то, кто я есть.

Открываю хлипкую дверь, и мне в нос ударяет вонь спиртного, плесени и грязи. Мрак сгущается.

— Деньги принёс? — грубый голос отца вызывает волну холода внутри меня.

Я крепче хватаюсь за сумку и прохожу в небольшую и захламлённую бутылками, пакетами и другим мусором гостиную, в которой сидит отец в растянутых спортивных штанах и грязной футболке, потягивая пиво.

— Нет, — после тяжёлого вздоха отвечаю я.

— Ты проиграл? — спрашивает он и поворачивает ко мне голову, отрываясь от матча по бейсболу.

— Нет.

— Тогда какого хрена нет денег? Нужно положить их на карту и отправить Арсену до шести утра!

— Я просил тебя указать в анкете, что не собираюсь никого убивать. Я выиграл, но проиграл из-за того, что ты не выполнил мою просьбу, — огрызаюсь я.

— Что за чушь? Я написал всё, как ты просил!

— Нет. Ты не написал. Из-за этого они посчитали, что я проиграл, но я уложил Скунса. Ты виноват в том, что нет денег, — злобно цежу я.

— Что ты сказал, щенок? Я виноват? — прищуриваясь, спрашивает отец и поднимается с дивана. Его губы блестят от слюны. Это постоянно. Он плюётся, когда разговаривает.

— Я просил…

— Я виноват? Спрашиваю тебя, я виноват, Дрон? Я виноват в том, что ты грёбаный наркоман? Я виноват в том, что мы живём в заднице из-за тебя? Я виноват в том, что для того, чтобы спасти тебя от тюрьмы, нам пришлось продать дом, машину, и нас с матерью уволили с работы? Я виноват в том, что ты, сукин сын, решил немного развлечься?

Начинается. Порой я не выдерживаю. Я говорю всё, что думаю и получаю это в ответ. Чувство вины и стыда. Всё было не так, но кто мне поверит? Даже отец забыл, как всё было на самом деле? Он сделал меня виноватым, ведь я мог просто отсидеть в тюрьме, и никто ничего не потерял бы. Я бы мог подставить себя, но заключил сделку с Арсеном. Это было моё решение. Я даже здесь проиграл.

— Прости, — выдавливаю из себя. — Я расстроен, оттого что мне ничего не выплатили после боя. Прости, пап.

Отец поджимает губы, а затем прикладывается к бутылке пива, допивая до конца. Он швыряет бутылку в груду мусора и облизывает губы.

— Что ж, ты знаешь, что должен сделать, Дрон. Прими душ, я пока всё подготовлю. Ты сам виноват в этом. Принёс бы деньги, тебе не пришлось бы снова заниматься этим дерьмом.

Кровь леденеет у меня в жилах. Всё тело становится деревянным. И я снова считаю. Опять и опять.

Нет…

— Я найду деньги. Я… сейчас приму душ и пойду поищу подработку на ночь. Я… я… пожалуйста, — мне стыдно за то, что мой голос пищит от страха.

— Заткнись, сучёныш. Заткнись, иначе я позвоню Арсену и скажу, что ты отказался от сделки. Он заберёт твою сестру. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы двенадцатилетняя девочка отрабатывала за тебя? Или ты хочешь, чтобы он забрал тебя, и ты стал его рабом?

Я жмурюсь и отпускаю голову, ощущая горький привкус на языке.

— Я приму душ, — мрачно говорю.

— Это умное решение, сынок. Ты молодец, — отец шлёпает меня по плечу и направляется к страшному и самому чистому углу в нашей квартире. Углу стыда и унижения. Углу насилия.

Внутри меня плещется отвращение. Безумное отвращение к тому, что мне предстоит снова делать. У меня нет выбора. Нет никакого, мать его, выбора.

Я мог бы потянуть время, стоя под ледяными каплями душа и глядя на облупившую на стенах краску или на пустые и покрытые плесенью места, где нет кафеля, но знаю, что чем дольше я здесь нахожусь, тем хуже будут последствия. Чем быстрее я с этим разберусь, тем скорее смогу лечь спать и пережить этот день, зализать свои раны и послушать что-нибудь полезное.

Мне никогда не нравилось смотреть на своё отражение в зеркале. Сейчас тем более. Чёрные чулки покрывают мои ноги и держатся на подвязках. Трусы прозрачные, и не оставляют никакого намёка на интригу. Я уже не говорю о чёртовом костюме горничной, который на меня едва налез. Это самый большой размер, и он мне практически мал, но… выбора нет. Я натягиваю на лицо чёрную маску с прорезью для глаз и рта, затем чёрные длинные перчатки. Обуваю чёрные лакированные туфли на каблуках, которые услужливо мне подарили. Мерзость. Это мерзость.

Наверное, для кого-то мой вид комичен, но не для меня. Это пытка и каторга. Это насилие. Разумом я всё понимаю, но ничего поделать со своей «работой» не могу. Я злюсь. Агрессия и ярость на мудака, которого я называю отцом, копится годами. Конечно, я бы мог прихлопнуть его одним ударом, но тогда мне будет хуже. Тогда я точно отправлюсь в тюрьму. Тогда из меня сделают обычную шлюху, и это будет реальностью. Парни в тюрьмах строгого режима абсолютно не милые. Они ублюдки, и вряд ли я проживу неделю. Я сдохну там. Нет, не сама мысль о смерти останавливает меня от убийства, а суть убийства. Я не пацифист, но и не убийца. У меня множество вариантов убить не своими руками тех, кто это со мной сделал. Но, наверное, я трус. С моими проблемами, с прошлыми грехами и долгами, я окажусь в положении хуже, чем сейчас.

— Выпей, — отец бросает в мою сторону на столик таблетки.

Ненавижу, но без них я вряд ли смогу что-то заработать. Кладу в рот одну из таблеток и запиваю её водой.

— Итак, я настроил свет и ноутбук. Я уже написал, что трансляция начнётся через десять минут, — сухо говорит он, поправляя красную ткань на «съёмочной площадке».