Алхимические ряды располагались в восточной части рынка. Народу тут было поменьше, чем у мясников и зеленщиков, да и публика немного другая: в основном, сосредоточенные типы в запачканных фартуках, которые щупали каждый пучок травы так, будто выбирали невесту.

Я прошёлся вдоль прилавков, скользя взглядом по товару. Дар работал на автомате, выдавая информацию короткими вспышками. Сушёная мята, обычная, рыночная цена три медяка за пучок. Лунная соль стандартного качества, ничего особенного. Корень болотника тоже ничем не примечательный, просто корень.

А вот это уже интереснее.

На углу одного из прилавков стояла банка с чем-то серо-зелёным. Дар услужливо подсказал: мох-стабилизатор, собранный вблизи аномальной зоны, увеличивает срок хранения готового зелья. Рыночная цена пять золотых, реальная с учётом свойств около тридцати.

Торговец за прилавком был мелкий и дёрганый, с лицом хорька, который всю жизнь воровал яйца из курятников и каждый день ждал расплаты. Его руки постоянно что-то перебирали, а глаза бегали по сторонам.

— Доброе утро. Сколько за мох?

— Пять золотых, — он всё ещё смотрел куда-то в сторону, машинально отвечая. — Если берёшь три банки, отдам по четыре с…

Он поднял глаза, посмотрел на меня и… осёкся на полуслове.

Я буквально видел, как в его голове что-то щёлкнуло. Взгляд метнулся по моему лицу, одежде, потом снова к лицу, а потом куда-то мне за спину, будто он искал пути отступления или проверял, не смотрит ли кто.

— Ты… — он сглотнул, и кадык дёрнулся под тонкой кожей, — ты это…

— Так сколько за мох? — повторил я.

На лбу у него выступила испарина, и он схватил тряпку, принявшись яростно протирать прилавок, который и без того был относительно чистым.

— Мох закончился, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону.

— В смысле, закончился? Он же вот стоит, прямо перед тобой.

— Этот не продаётся… это заказ… уже оплачен… человек придёт и заберёт, — слова посыпались торопливо, почти без пауз, и тряпка елозила по дереву всё быстрее и быстрее.

— Ты только что предлагал мне три банки по четыре золотых.

— Ошибся, перепутал, бывает, старею, память уже не та.

— А если заплачу вдвое против начальной цены?

Рука с тряпкой замерла, и он наконец посмотрел на меня, и в глазах было что-то загнанное и отчаянное, как у крысы, которую зажали в угол и которая прикидывает, успеет ли проскочить между ног охотника.

— Слушай, — голос упал почти до шёпота, — купи что-нибудь у Маньки, через три ряда. У неё хороший товар, свежий, дешёвый. Да-да, точно… иди к Маньке, а, прямо сейчас иди, чего тебе тут стоять. Иди давай.

— Мне нравится твой мох.

Он издал какой-то сдавленный звук, среднее между всхлипом и ругательством, и вдруг нырнул под прилавок с такой скоростью, будто за ним гнались черти, загремев ящиками и опрокинув, судя по грохоту, половину своих запасов, но вылезать обратно явно не собирался.

Ладно. Может, у человека просто плохой день. Жена выгнала, тёща приехала, геморрой обострился. Всякое бывает. Попробуем в другом месте.

Второй торговец выглядел солиднее — борода лопатой, пузо как у беременной коровы, и ленивая уверенность в каждом движении. Такие обычно торгуют на одном месте лет двадцать и знакомы со всеми в округе по именам, включая жён, любовниц и сумму долгов. Он стоял за прилавком, скрестив руки на груди, и наблюдал за проходящими мимо покупателями.

Я подошёл, и он посмотрел на меня, и что-то в его лице изменилось. Не страх, как у первого, скорее усталое понимание человека, которому предстоит неприятный разговор.

— Лунная соль есть? — спросил я.

Он вздохнул, потёр переносицу толстыми пальцами и покачал головой.

— Слушай, парень, — голос был негромкий, почти дружелюбный, — я тебя не знаю, ты меня не знаешь, и давай так и оставим, а? У меня жена, дети, внук недавно родился. Мне проблемы не нужны.

— Какие проблемы? Я просто хочу купить соль.

— Вот именно, — он снова вздохнул. — Ты хочешь купить, я хочу продать, все хотят жить спокойно. Но не сегодня и не у меня. Сходи к Федьке на ту сторону площади, у него выбор лучше.

— Федька закрыт.

— Значит, завтра откроется.

Он начал отступать к занавеске, которая отделяла прилавок от подсобки, медленно, бочком, не поворачиваясь спиной, но и не глядя в глаза.

— Мужик, — я шагнул за ним, — да что происходит? Деньги у меня есть, товар у тебя есть, в чём проблема?

Он остановился у самой занавески и посмотрел на меня через плечо, и в этом взгляде было что-то похожее на сочувствие.

— Ты правда не понимаешь, да? — он покачал головой. — Ну и ладно. Не моё дело объяснять. Просто уходи, парень, и не стой тут. Для твоего же блага.

Занавеска качнулась за его спиной, и с той стороны лязгнул засов.

Третий торговец был стариком лет семидесяти, согнутым и высохшим, будто жизнь выжала из него все соки и забыла выбросить то, что осталось. Он сидел на перевёрнутом ящике за кривым столиком, на котором были разложены какие-то корешки и пучки сушёных трав, и смотрел в одну точку перед собой. Руки у него мелко тряслись даже в покое, во рту не хватало половины зубов, а кожа на шее висела складками, как у старой черепахи.

Я подошёл, уже ни на что особо не рассчитывая, просто по инерции, потому что его лоток был следующим по пути.

И он вдруг схватил меня за рукав.

Хватка оказалась неожиданно сильной, совсем не стариковской. Сухие пальцы впились в ткань и дёрнули вниз, к самому его лицу.

— Уходи, — прошипел он, почти не разжимая губ. — Уходи отсюда, парень. Ты меченый.

— Чего?

Он подтянул меня ещё ближе.

— Вчера вечером Васька Кривой слово сказал. Кто с тобой дело иметь будет, тот потом проблем не оберется. Понял теперь, дурья твоя башка?

Теперь понял. Теперь очень хорошо понял.

— Спасибо, отец.

Он отпустил мой рукав так резко, будто обжёгся, и тут же отвернулся к своим корешкам, всем видом показывая, что разговор окончен, знакомство не состоялось, а меня тут вообще никогда не было.

Я отошёл к ближайшей стене, прислонился спиной к нагретому солнцем камню и позволил себе минуту просто постоять и посмотреть на рынок другими глазами.

И знаете что? Картина заиграла совершенно новыми красками.

Торговец справа увлечённо объяснял что-то покупателю, бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвёл глаза с таким рвением, будто его поймали за подглядыванием в женской бане. Баба с корзинкой шла прямо на меня, но вдруг обнаружила что-то невероятно интересное на совершенно пустом прилавке слева и свернула туда так резко, что чуть не сбила какого-то мужика. Двое работяг болтали о чём-то своём, увидели меня, синхронно замолчали и так же синхронно развернулись, будто репетировали этот манёвр всё утро.

Весь рынок знал. Каждый торговец, каждый покупатель, каждая бродячая собака и, подозреваю, даже мухи над рыбными рядами.

Один день, Артём. Один грёбаный день в этом чудесном городе, и ты уже персона нон грата, прокажённый и человек-чума в одном флаконе. В прошлой жизни это называлось «бан на площадке», только тут вместо модератора какой-то мужик по кличке Кривой, и кнопки «подать апелляцию» что-то не видать. Наверное, потому что апелляции тут подают через сломанные ноги и выбитые зубы, а это не совсем мой стиль.

Или мой? Хмм…

Я двинулся дальше по рядам, уже не пытаясь заговорить ни с кем, просто шёл и наблюдал. Люди расступались передо мной, как вода перед носом корабля, и смыкались за спиной с тихим шёпотом, который затихал, стоило обернуться. Прямо Моисей на прогулке, только вместо моря у меня толпа перепуганных торгашей, а вместо земли обетованной впереди маячит разве что перспектива сдохнуть голодной смертью.

И тут я заметил знакомую фигуру.

Степан торговался у лотка с корешками, размахивая руками так, будто отбивался от роя пчёл, и орал что-то про грабёж и разбой средь бела дня. Продавец вяло отбивался, но по его лицу было видно, что он уже давно сдался и просто ждёт, когда этот сумасшедший старик наконец выдохнется и соизволит забрать свой товар.