Раз в двадцатый за день тяжело вздыхаю, обвожу взглядом храмовую залу. Мы тут уже обжились. Матрасов и тряпья всякого натащили, чтобы и нам, и пленницам было удобней. Провизии и вина, естественно. Но злоупотреблять не злоупотребляем. Как никогда в тонусе держимся. Чуем, что не взяли город до конца. Что не сломи жителей. И хоть те нам и прислуживают, а рабами себя не считают. Умрут, но под нашего Наместника свою веру не прогнут. От Лавии не отступятся.

Начинаю понимать почему.

Их богиня сильней. И пусть действует точечно, но на поражение.

Останавливаю взгляд на Тайвиле. Ему парни приволокли шикарное кресло. Он сидит в нем в развалку, чего прежде я в его манерах не замечал.

Пьян, понимаю я, углядывая бутыль вина в повисшей руке. Старшина пьян. Это все. Тушите свечи. Глупо расходовать огонь, ведь ничто уже не спасет этот мир от грядущего мрака.

Выгляжу ли я так же, как Тайвил? Замечают ли братья едва уловимые изменения в моем поведении?

Сам себе я кажусь убедительно хладнокровным. Но ведь и Тайвил не демонстрирует поплывший рассудок. Держится, как может. Только вот тросы воли, что стягивали его много дней, лопаются, когда он залипает мутным взглядом на статуи Лавии.

Тоже на нее смотрю, и мне вдруг чудится, будто она оживает. Пытаюсь проморгаться, но… плавные изгибы, как назло обнаженного мраморного тела, вдруг смещаются, приходят в движение, обретают оттенок теплого живого тела, а не бездушного камня.

Память тут же вбрасывает в топку моих страстей недавний эпизод. Я на корточках рядом с воительницей. Рву подол ее платья. Задерживаю взгляд на голых ногах. Голых. Слово-то какое… вульгарное и… возбуждающее. Как и вид ее ног. Помню все до мельчащих подробностей: и несколько крохотных шрамов, и мурашки. Колючие, откровенные.

Не мерзла же она. Духота стояла в ту ночь невыносимая. Не мерзла, уверен. Не могла просто, ведь я был рядом и раздавал такой жар, что мог все в округе спалить, если б волю себе дал.

А сейчас? Я готов спалить все к долбаной матери, только что б увидеть ее?

Не знаю. Пока не знаю. Узы братства очень крепки.

Я не лирик, но… у каждого человека должно быть нечто, за что можно держаться. Какая-то нерушимая константа. Опора. Моей были парни. Не орден даже с его вычурными традициями и требованиями. А наше сугубо мужское, грубоватое братство.

Мы выросли вместе. Вместо домашней похлебки побои и тычки жрали, пока беспризорничали, а потом… под крылом у Наместника оказались. Кто-то больше ему благодарен, кто-то меньше. Я лично утратил всякую веру в его бескорыстие относительно помощи бедным сиротам. Он растил армию. И вырастил.

Только вот из нескольких сотен выжило лишь восемнадцать. Артефакты, которыми нас наградил Наместник, оказались с сюрпризом. Не все смогли их принять. А те семнадцать парней, что сумели, стали для меня настоящей семьей. Той самой константой. Уже можно было не ссать, что она рухнет. Мы ведь неубиваемы. Против нашей силы нет аргументов, кроме одного — женской слабости и… пожалуй еще красоты.

Я бы мог врать себе, что воительница покорила вовсе не этим, но… достало. Да, она кремень. Волевая. Гордая. Натренерованная. Но в беде. Из-за меня. Хрупкая красота под угрозой. На гране гибели и… мое свихнувшееся сердце не может этого принять.

Видать настолько же измотанное сердце Тайвила тоже не в силах томиться в душном храме, пока предмет его вожделения скрывается в ином месте. Старшина встает и почти ровным шагом идет к выходу.

Следую за ним. Придерживаю дверь и замираю у едва заметной щелки.

Тайвил садится на ступени, роняет башку в ладони и весь как-то так разом сникает. Пропал, понимаю я.

Помните, говорил о своих галлюцинациях? Статуя Лавии мне ожившей казалась.

Хм, статуя — это еще полбеды. А вот когда ты видишь ее в реале и вовсе не мраморную, а… воплоти…

— Кхм, — прочищаю горло.

Лавия оборачивается и, глядя на меня в упор, прикладывает к губам палец, мол, не тревожь. И вот тут я — опытный боец, прошедший не одно сражение — просто оседаю по стенке на пол. Подглядывать, естественно, прекращаю. Тупо пытаюсь дыхание себе вернуть. Но все, что втягиваю в легкие, оседает где угодно, только не там. Я задыхаюсь. Мне и самому уже надо на воздух, но встать нет сил.

Подрывает меня, только когда я слышу характерный шелест крыльев. Они у Тайвила в полтела. Слишком огромные, чтобы не услышать, как он их расправляет и лупит по воздуху, в попытке взлететь.

Толкаю дверь, выбегаю на лестницу и вижу… Тайвил уже в небе. Уносится без оглядки. Навсегда, понимаю я, а после… А после понимаю и то, что у меня тоже нет выбора и уже давно. Лавия не ушла. Стоит посреди храмового двора у еще одной своей статуи. Как специально, чтобы имел возможность сравнить и убедиться в сходстве, а еще в том, что не каменная — живая. Стоит и молча смотрит. Не улыбается, не хмурится. Ждет.

Делаю шаг вперед. Дверь за моей спиной захлопывается. Этот звук ощущается внушительным таким пинком, и я срываюсь с места.

Грейла

Из всего, что этот садюга натащил, самым ценным стал эликсир. Но поняла я это не сразу. Он подействовал ближе к вечеру. Секрет оказался в дозе лекарства. Нужно было сразу заглотить всю флягу воды, а я растягивала ее до вечера.

Пыталась утолить жажду вином. Лишь хуже сделала. Как бы ни терпела, а естественная нужда приперла встать.

Вот только заставив тело пошевелиться, я испытала такую нестерпимую боль, что вырубилась. В себя пришла от того, что по ногам текло что-то теплое.

— Нет! Нет! Нет! — запротестовала. — Лучше смерть, чем такой позор.

Но самоубиться я не могла. Зато озверела от собственной беспомощности настолько, что на силе воспламененной крови дотащилась до ручья. Бухнулась туда прямо в платье и так пролежала довольно долго, омываемая проточной водой.

Я напилась тогда вдоволь.

Потом поняла, что нужно дотянуться до фляги и выпить все зелье разом, а тару наполнить по новой.

И снова была вспышка боли и обморок. Не один раз. Трижды. Я даже понадеялась, что они доконают меня, и я не очнусь. Или упаду лицом в воду и захлебнусь уже. Некрасивая смерть. Но лучше, чем в собственных нечистотах.

А потом мое мнение насчет выбора ухода изменилось. Лекарство подействовало. Боль, конечно, не отступила совсем. Даже казалось, что стало еще хуже, но лишь потому, что я смогла сделать действия, которые без эликсира не получались. Встала на карачки. Я орала в голос. Зубы ломала, стискивая их. Но не отключалась. И это дало надежду.

Я доковыляла до убежища, которое мне соорудил Скай, а там… Мой взор упал на бутылку вина.

Мне больше не понадобится вода. Мне вообще больше ничего не понадобится, кроме… решимости.

Она была. Достаточная для того, чтобы, вспомнив все ругательства и придумав кучу новых, доползти до заветной стеклянной тары.

Когда моя дрожащая рука стиснула ее горлышко, я не сразу поверила, что все же смогла. Упала лицом в мох, который сохранил запах моей слабости. И пролежала так очень, очень долго. Набиралась сил, готовилась к новому рывку.

Стемнело. Взбунтовался рой сверчков. Задул ветер. Где-то неподалеку ухнул филин. Ему ответил ворон, и я поняла — пора. Дальше медлить — смысла нет, да и опасно. Мой мучитель может явиться как вчера. Я не хотела его видеть. Точнее… не хотела, чтобы

он

видел меня… такую.

Приподнялась. Естественно, через боль, ругань и зубной скрежет. Позвоночник будто спицами кто прошивал и по свежим дыркам горячую смолу прогонял. Но я терпела. У меня была цель.

Даже если вы не воин, то поймете, умирать в дерьме — унизительно. Жить в нем — еще хуже. А ведь именно эту участь избрал для меня Скай. Поняла это, когда он натащил еды и воды. Знал, что голодающий не сможет отказаться от нее, и так же знал, что, сколько бы себя не сдерживал, рано или поздно отторгнет съеденное обратно.

Что ж, в изощренном уме этого воина сомневаться не приходится, как и в жестокости. Только хладнокровный гад мог подобным образам мстить врагу.