Балаган. Цирк. Оскорбление всего, что было свято для его предков.

Ларин отвернулся от окна и лёг на кровать, закинув руки за голову. В груди разливалось странное спокойствие — то чувство, которое приходит, когда решение уже принято и отступать некуда.

Он не был жертвой обстоятельств. Он сам сделал свой выбор.

Озлобленность и зависть, копившиеся месяцами, наконец нашли выход. Превратились в холодную решимость. В готовность действовать.

Кто-то должен был сделать это давным-давно.

Рассветный туман ещё стелился над тренировочным полигоном, когда тридцать студентов выстроились в неровную шеренгу. Прохладный утренний воздух пробирал до костей, заставляя ёжиться тех, кто был одет в добротную спортивную униформу.

Половина группы — боярские дети. Их выдавала осанка, внешний лоск, уверенный взгляд людей, привыкших, что мир крутится вокруг них. Вторая половина — простолюдины, уже потрёпанные жизнью: худые, жилистые, с обветренными лицами и въевшейся в руки грязью, которую не отмоешь за месяц. Они стояли чуть сгорбившись, словно привыкли делать себя меньше.

Перед строем замер коренастый мужик лет пятидесяти с угрюмым выветренным лицом, покрытым глубокими оспинами. Ветеран двух Гонов, о чём свидетельствовали шрамы на шее и руках. Рядом с ним застыли два помощника-инструктора, такие же молчаливые и каменнолицые.

— Я — старшина Дубинин! — рявкнул он так, что несколько студентов вздрогнули. — Ближайший месяц я — ваш кошмар, ваш бог и ваша совесть! Мне плевать, чья кровь у вас в жилах — голубая, красная или зелёная в крапинку! Здесь вы все — ЧЕРВИ!

Павел Одинцов, высокий блондин с резко очерченными скулами и надменным лицом, едва заметно скривил капризно изогнутые губы. Младший сын костромского боярина явно не привык, чтобы с ним разговаривали подобным тоном.

— Задание! — Дубинин указал на полосу препятствий, тянувшуюся через всё поле: бревно над ямой, стена в три человеческих роста, верёвочная сеть, ров с грязной водой. — Командное прохождение. Норматив — все тридцать человек за пятнадцать минут. Кто не уложился — ВСЯ ГРУППА бежит заново. Вопросы?

Вопросов не было, лишь неозвученные горестные стенания, тяжёлое молчание и красноречивые переглядывания между студентами.

— БЕГОМ МАРШ!

Первая попытка превратилась в хаос. Боярские дети рванули вперёд — годы регулярных тренировок развили в них координацию и выносливость, а сытное питание дало крепкие мышцы и запас сил. Они преодолевали препятствия с уверенностью людей, чьи тела никогда не знали настоящего голода.

Простолюдины отставали. Фёдор — худощавый паренёк лет пятнадцати с впалыми щеками и мозолистыми руками — застрял на стене. Он работал больше любого из аристократов всю свою жизнь, таскал мешки и махал топором, но эти движения не имели ничего общего с тем, что требовалось здесь. Тело, привыкшее к монотонному крестьянскому труду, не знало, как правильно сгруппироваться для прыжка, как распределить вес при подъёме, как использовать инерцию. Рядом барахтался ещё один крестьянский сын, пытаясь перелезть через бревно — его руки были сильными, но двигались неуклюже, без отточенной годами тренировок координации.

Бояре финишировали первыми, тяжело дыша, но с торжествующими усмешками на лицах.

Когда последний простолюдин пересёк финишную черту, Дубинин демонстративно посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут двенадцать секунд. ВСЕ ЗАНОВО!

Павел Одинцов шагнул вперёд, его светлые глаза сверкали от возмущения:

— Это несправедливо! Мы справились!

Старшина подошёл к нему вплотную, так что их лица разделяло не больше ладони.

— В реальном бою, — голос Дубинина стал тихим и оттого ещё более страшным, — если товарищ, прикрывающий вам спину, не справился — УМИРАЮТ ВСЕ! ЗАНОВО, Я СКАЗАЛ, ЕДРИТЬ ВАС КОРОМЫСЛОМ!

Вторая попытка. Бояре снова вырвались вперёд, хотя теперь их движения были менее уверенными — усталость начинала сказываться. Простолюдины отставали ещё сильнее. Нетренированные тела подводили их на каждом препятствии: там, где аристократы действовали на рефлексах, вбитых годами занятий, крестьянским детям приходилось думать над каждым движением, тратя драгоценные секунды и силы.

Семнадцать минут сорок секунд.

— ЗАНОВО!

Третья попытка. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Боярские дети, никогда не знавшие настоящего физического истощения, теперь спотыкались на тех же препятствиях, которые раньше преодолевали играючи. Злость на простолюдинов, которые их «тормозили», росла с каждой секундой.

У стены Павел Одинцов, уже забравшийся на вершину, опустил взгляд на застрявшего внизу Фёдора. Лицо боярина исказилось от ярости:

— Живее! Ты нас тормозишь, холоп!

Фёдор поднял на него измученные глаза. Его руки дрожали, пальцы скользили по камню, не находя опоры.

— Стараюсь… — прохрипел он.

Внезапно рядом с Павлом оказался Андрей Воскобойников, невысокий, крепко сбитый. Его локоть врезался в бок Одинцову, едва не сбросив того с вершины.

— Заткнись, — бросил Воскобойников и, не дожидаясь реакции, перегнулся через край стены к Фёдору. — Давай руку.

Он ухватил простолюдина за запястье и потянул вверх. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он не отпустил, пока Фёдор не перевалился через край.

Другие бояре, увидев это, замерли на мгновение. Кто-то из них презрительно фыркнул, но потом высокий парень из рязанского рода молча подал руку следующему отстающему. За ним — ещё один. И ещё.

Последние метры дистанции они преодолевали вместе — аристократы поддерживали простолюдинов, те, в свою очередь, помогали уже выдохшимся боярским детям.

Финишная черта. Дубинин смотрел на часы.

— Четырнадцать минут пятьдесят три секунды.

Он обвёл взглядом распластавшихся на земле студентов — грязных, измочаленных, хватающих ртом воздух. И впервые за всё утро на его изрытом оспинами лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Наконец-то поняли, недоумки. Вы — не тридцать человек. Вы — ОДНА КОМАНДА, а значит, не совсем черви. Может, из вас и выйдут солдаты.

Павел Одинцов, всё ещё лежавший на спине и глядевший в небо, выдавил сквозь тяжёлое дыхание:

— Маги, старшина. Мы — маги.

Дубинин развернулся к нему:

— Боевые маги — это солдаты, студент. Запомни!

И зашагал прочь, не оглядываясь. Помощники-инструкторы молча последовали за ним.

Тишина повисла над полигоном, нарушаемая только тяжёлым дыханием измученных студентов. Они лежали вповалку — бояре и простолюдины вперемешку, одинаково грязные, одинаково измотанные. Различия в происхождении, казавшиеся такими важными час назад, сейчас не значили ровным счётом ничего.

Фёдор повернул голову к Павлу, лежавшему рядом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Одинцов поморщился, словно от зубной боли. Потом выдохнул:

— Ага. В следующий раз… беги быстрее.

Фёдор усмехнулся с неожиданным сарказмом:

— Постараюсь, барин.

Боярич снова поморщился, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то иное — не раздражение, а скорее неловкость.

— Не называй меня так. Меня Павел зовут.

Я наблюдал за всем этим с холма, где утренний ветер трепал полы моей одежды. Рядом стоял ректор Карпов.

— Не думал, что это сработает, Прохор Игнатьевич, — признался Леонид Борисович, глядя вниз, на распластавшихся студентов.

— Дубинин знает своё дело, — ответил я. — Они бы ещё неделю держались особняком. Косились друг на друга, сидели за разными столами, делили мир на «своих» и «чужих».

Внизу кто-то из боярских детей подал руку Фёдор, помогая подняться. Простолюдин принял помощь без прежней настороженности.

— А сейчас… — я позволил себе лёгкую улыбку, — сейчас они начинают понимать, что такое боевое братство. Что в бою не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Важно только одно — прикроет ли тебя товарищ, когда придёт время.