Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное. Собеседник озвучил то, что и так висело в воздухе, но не было произнесено вслух: соседние княжества начинали смотреть на экономический рост Владимира с нарастающим беспокойством.

Местная торговля страдала от оттока капитала. Их князья теряли налоговые поступления, пока владимирские конкуренты богатели. А когда казна пустеет, правители начинают искать виноватых.

Зависть — плохой советчик, но отличный повод для войны.

— Благодарю за информацию, Гордей Кузьмич, — сказал я, поднимаясь. — Это ценные сведения.

— Берегите себя, Прохор Игнатьевич, — старый купец тоже встал, опираясь на стол. — Мы, купцы, войны не любим — она торговле вредит. Но чую, что соседи наши не все так думают.

Я пожал ему руку и вышел на улицу, где меня ждал Муромец с охраной. Солнце клонилось к закату, окрашивая новые склады у пристани в золотистые тона.

Экономический успех Владимира становился политической проблемой. Чем богаче и сильнее делалось княжество, тем больше поводов для беспокойства появлялось у соседей. Муром, Ярославь, Кострома, возможно, и другие — все они наблюдали за нашим ростом и делали выводы.

На чашу весов, и без того отягощённую старыми обидами и амбициями, ложился ещё один груз — экономическая зависть. И этот груз мог оказаться тяжелее всех остальных.

Комната в студенческом общежитии была рассчитана на четверых — четыре койки вдоль стен, четыре письменных стола у окон, четыре шкафа для одежды. Чисто, светло, функционально. Всё одинаково для каждого студента — будь ты сыном князя или сыном сапожника.

Сейчас Дмитрий Ларин был здесь один. Соседи по комнате — двое мелких дворян из Суздаля и сын купца из Коврова — ушли в трактир отмечать чей-то день рождения. Звали и его, но Ларин отказался, сославшись на головную боль. Никто не настаивал. Здесь вообще мало кто обращал на него внимание. На самом деле ему просто претило сидеть за одним столом с купеческим отпрыском, который обращался к нему на «ты» и хлопал по плечу, словно они были ровней.

Дмитрий Ларин ненавидел эту комнату.

Он сидел за столом, уперев локти в столешницу и глядя на предметы перед собой. Металлический цилиндр размером с кулак, покрытый тонкой вязью рун, тускло поблёскивал в мерцании лампы со светокамнем. Рядом лежала тонкая брошюра с отпечатанным на машинке текстом: «Радикальные противники эгалитаризма. Манифест».

За окном сгущались сумерки. Из коридора доносились приглушённые голоса других студентов — смех, обрывки разговоров, чьи-то шаги.

Девятнадцать лет. Геомант второго курса. Сын обедневшего муромского дворянина с родословной, уходящей корнями в пятнадцатый век. Последняя надежда семьи на возвращение статуса.

Дмитрий горько усмехнулся, перебирая в памяти ступени падения рода Лариных. Отец — игрок и пьяница, промотавший состояние за карточными столами. Мать — умерла от чахотки, когда ему было четырнадцать, не дождавшись денег на хорошего целителя. Сестра Анна — выдана замуж за купца средней руки, что для дворянского рода было позором хуже нищеты. Остатки имущества отошли тётке Варваре, которая приютила племянника из милости и не упускала случая напомнить ему об этом.

«Ты должен учиться, Митенька, — говорила она своим скрипучим голосом. — Получишь диплом мага, найдёшь место при каком-нибудь боярском дворе, женишься на девице с приданым. Может, тогда наш род ещё оправится».

Дмитрий стиснул зубы. Он должен был учиться в Казанской академии, как подобает представителю древнего рода. Или хотя бы в Муромской — там, где знали его семью, где фамилия Ларин ещё что-то значила. Вместо этого он оказался здесь, в этом балагане на краю Пограничья.

Денег на Казань не было. Муромская академия отказала — слишком низкие результаты вступительных испытаний, слишком много долгов у семьи. Оставался только Угрюм, куда принимали почти всех подряд, не спрашивая ни о происхождении, ни о состоянии, ни о чём вообще.

Храм знаний для избранных? Как бы не так.

Дмитрий вспомнил свой первый день в академии. Большой лекционный зал, ряды скамей, разношёрстная толпа студентов. Он занял место в первом ряду — как и полагалось представителю древнего рода. Рядом уселся какой-то долговязый парень с мозолистыми руками и запахом кузнечного дыма, въевшимся в одежду. Егор, кажется, его звали. Личный ученик самого Платонова, как выяснилось позже.

Сын кузнеца — личный ученик князя. А потомок пятисотлетнего рода — никто, один из сотен безликих студентов.

Ларин перевернул страницу манифеста, хотя уже знал текст почти наизусть.

«Истинное благородство передаётся с кровью, — гласили строки. — Столетия селекции создали аристократию, способную к высшей магии. Простолюдины могут овладеть лишь жалкими крохами силы, как бы ни пытались доказать обратное шарлатаны вроде Платонова. Смешение сословий есть путь к вырождению и гибели всего магического искусства».

Всё правильно. Всё справедливо.

Дмитрий помнил, как на прошлой неделе наблюдал за практическим занятием. Дочь московского князя — настоящая княжна, с безупречными манерами и родословной длиннее его руки — обсуждала тонкости геомантии с какой-то деревенской девкой в залатанном платье. Обсуждала на равных, словно между ними не было пропасти в несколько веков истории и сто поколений предков.

А преподаватели? Они оценивали только результат. Только технику. Только эффективность. Происхождение для них не значило ровным счётом ничего.

Ларин закрыл глаза, чувствуя, как знакомая злоба поднимается в груди.

Он ненавидел это место. Ненавидел студентов-простолюдинов, которые смели сидеть рядом с ним. Ненавидел преподавателей, которые ставили ему оценки ниже, чем сыну какого-то крестьянина. Ненавидел Платонова за его проклятый «эгалитаризм», разрушавший всё, на чём веками держалось общество.

Больше всего он ненавидел себя — за то, что вынужден был здесь учиться, потому что больше никуда не взяли.

Тот человек нашёл его три недели назад. Неприметный мужчина средних лет, подсевший к нему в трактире, куда Дмитрий заходил выпить после особенно унизительного дня. Человек говорил правильные вещи — о чистоте крови, о предательстве традиций, о том, что такие как Ларин незаслуженно страдают от новых порядков.

Предложение было простым.

Десять тысяч рублей. Рекомендательное письмо в Казанскую академию от влиятельного покровителя. Новая жизнь, достойная дворянина.

Взамен — одна маленькая услуга.

Дмитрий даже не торговался. Просто кивнул и взял задаток.

Теперь он смотрел на металлический цилиндр, и его пальцы слегка подрагивали. Не от страха — от предвкушения. Артефакт был простым в использовании: активировать руны, оставить в нужном месте, уйти. О том, что последует далее ему не говорили, но Ларин не был откровенным дураком и не мог не понимать, что десять тысяч не дают за просто так. Будет взрыв. Достаточно мощный, чтобы обрушить часть здания.

Ларин представил, как рухнут потолочные балки. Как взметнётся облако пыли и каменной крошки. Как закричат те, кто останется под завалами. Возможно, это даже будет несносный сын кузнеца, разгуливающий по главному корпусу с видом знатока.

Дмитрий улыбнулся.

Конечно, погибнут и аристократы. Та же московская княжна, например. Но это была приемлемая цена. Предатели своего сословия заслуживали смерти не меньше, чем простолюдины, осмелившиеся посягнуть на привилегии знати.

Так говорилось в манифесте. И Ларин был согласен с каждым словом.

Он аккуратно убрал цилиндр в ящик стола, накрыв его стопкой учебников. Брошюру спрятал под матрас. Завтра — обычный день, обычные занятия. Послезавтра — общая лекция по теории магических потоков.

Однако вскоре всё изменится.

Дмитрий встал и подошёл к окну. Внизу, во дворе общежития, группа студентов играла в мяч, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Аристократы и простолюдины вперемешку — невозможно было отличить одних от других по одежде или манерам.