Впрочем, могло быть хуже. В прошлой жизни, после битвы с Абсолютом Бездушных, я пережил критическое истощение — полную потерю магии и физический коллапс, от которого отходил почти год. По сравнению с тем кошмаром нынешнее состояние казалось лёгким недомоганием.

— Здание было не в моих планах, — ответил я, принимая приглашение, — но результат того стоил.

Следующие двадцать минут я вводил московского князя в курс дела. Дети, допросы, предварительные результаты анализа документов. Голицын слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Вы просили возможность побеседовать с кем-то из руководства Гильдии лично, — сказал я в завершение. — Одоевский в вашем распоряжении, как только мы с ним закончим.

Князь кивнул, и в его серых глазах мелькнуло удовлетворение.

— Когда все материалы будут изучены, — продолжил я, — я предоставлю вам полные копии. Надеюсь, мы выступим единым фронтом, чтобы окончательно сломать эту организацию в Содружестве.

— Безусловно, — согласился Голицын.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу, затем посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу смог прочитать, и произнёс:

— Но сейчас меня интересует другой вопрос, Прохор Игнатьевич. Не связанный с Гильдией.

Я выжидающе приподнял бровь. Дмитрий Валерьянович откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой.

— Я хочу предложить вам возглавить и провести военную кампанию против Мурома.

Я позволил этим словам повиснуть в воздухе между нами, внимательно изучая лицо московского князя. Голицын сидел неподвижно, сцепив пальцы перед собой, и ждал моей реакции с терпением человека, привыкшего к долгим переговорам.

— Признаюсь, это неожиданное предложение, — произнёс я ровным тоном. — Не могли бы вы пояснить, что именно имеете в виду? Мне нужно больше деталей, прежде чем я смогу дать какой-либо ответ.

Дмитрий Валерьянович чуть склонил голову, словно оценивая, насколько я готов к откровенному разговору.

— Вы слышали о моей беседе с князем Тереховым? — спросил он.

Я покачал головой. После возвращения из Москвы мне было не до светских новостей. Два дня прошло в постоянном движении: размещение спасённых детей, координация допросов захваченных членов совета Гильдии, анализ документов из когитатора Долгоруковой, и всё это на фоне магического истощения, которое превращало каждый час бодрствования в испытание на выносливость.

— За устроенную провокацию на юбилейных торжествах, — начал Голицын, — за попытку стравить кронпринца Сигурда и вас между собой, что вполне могло закончиться смертью одного из дуэлянтов, наконец, за тяжелейшее оскорбление, нанесённое мне как хозяину дома, я наложил на него значительные штрафные санкции. Полное экономическое эмбарго на все товары из Муромского княжества, требование публичных извинений перед конунгом Эриком и вами, а также компенсацию в размере двухсот тысяч рублей ресурсами.

Я молча кивнул. Санкции были жёсткими, но справедливыми, учитывая обстоятельства. Терехов едва не спровоцировал международный инцидент на территории Московского Бастиона.

— Ростислав Владимирович отказался, — продолжил князь, и в его голосе проскользнула нотка холодного презрения, — и начал угрожать мне некими «влиятельными друзьями», на которых он рассчитывает. В ответ я предъявил ему ультиматум. Полный арест муромских активов на территории Москвы до уплаты штрафа в размере полумиллиона рублей, бессрочное объявление Терехова персоной нон грата в Московском Бастионе, а также требование отречься от престола в пользу любого члена рода, не замешанного в его преступлениях. На это ему дан месяц, в противном случае — война.

Голицын откинулся в кресле и сцепил пальцы перед собой, наблюдая за моей реакцией.

— Срок истекает через три недели, но я не питаю иллюзий относительно его ответа. Терехов упрям и глуп. Он считает, что его таинственные покровители защитят его от последствий. Возможно, он даже верит, что сможет пересидеть эту бурю.

Князь помолчал, прежде чем произнести следующие слова:

— Именно поэтому я хочу предложить вам провести военную кампанию против Мурома.

Я позволил себе несколько секунд молчания, обдумывая услышанное. Картина постепенно складывалась в моей голове, и она была до боли знакомой.

— Вы не хотите вести эту войну сами, — сказал я скорее утверждением, чем вопросом.

— Не хочу, — честно ответил Голицын. — Политически это будет выглядеть спорно. Московский Бастион — крупнейшее княжество Содружества. Муром — одно из малых. Если великан замахивается на ребёнка, даже если этот ребёнок заслуживает наказания, общественное мнение будет не на стороне великана. Меня обвинят в империализме, в желании поглотить соседние территории, в использовании надуманного повода для экспансии. Мои союзники начнут нервничать, опасаясь, что следующими окажутся они.

Князь развёл руками в жесте вынужденного признания.

— Мне нужен кто-то, кто проведёт эту кампанию от своего имени. Формально — как независимое княжество, имеющее собственные претензии к Терехову. Вы подходите идеально. У вас есть личный счёт к муромскому князю — его люди пытались настроить против вас иностранного принца, что едва не закончилось вашей гибелью. Вы — восходящая сила, а не устоявшийся гегемон. Война между двумя относительно небольшими княжествами не вызовет такого резонанса, как война между Москвой и Муромом.

Я мысленно отметил изящество этой схемы. Прокси-война, как называют подобное заокеанские державы, когда могущественные страны сражаются со своими врагами чужими руками, сохраняя видимость непричастности. Голицын получал наказание для обидчика без репутационных потерь, а я… я получал всю славу или позор в зависимости от исхода.

И тут мне вспомнился другой разговор, другой кабинет, другой князь. Оболенский, предлагающий мне «хирургическую операцию» по удалению «опухоли» — уничтожение верхушки рода Уваровых. Тогда я согласился, потому что преступления Уваровых были очевидны, и, что самое главное, вызывали у меня личное желание наказать виновных, а награда — негласное покровительство Сергиева Посада — стоила риска. Однако там речь шла о карательной операции против преступников, а здесь — о полномасштабной военной кампании против суверенного княжества.

Собеседник выдержал паузу, внимательно наблюдая за мной, а затем добавил:

— Разумеется, подобная услуга заслуживает достойной компенсации. В обмен на проведение этой кампании я готов предоставить вам право на полномасштабное промышленное производство пороха, артиллерии и боеприпасов — с официальным признанием этого права Московским Бастионом.

Это была серьёзная награда. Очень серьёзная. До сих пор монополия на производство стратегических военных материалов принадлежала исключительно Бастионам. Они ревностно охраняли эту привилегию, подавляя любые попытки независимого производства торговыми санкциями, а порой — загадочными смертями излишне предприимчивых князей. На небольшое кустарное производство в рамках одного острога перед Гоном могли закрывать глаза из прагматических соображений, но масштабировать подобное дело без благословения крупных игроков означало подписать себе смертный приговор.

Голицын предлагал снять это ограничение. Официальное признание Московским Бастионом моего права на военную промышленность защитило бы меня от претензий других Бастионов или, по крайней мере, сделало бы эти претензии политически затратными.

Я взвесил предложение со всех сторон, отмечая очевидные преимущества. Независимое производство боеприпасов решило бы одну из главных стратегических проблем моего княжества — зависимость от внешних поставок в критические моменты. Победоносная война расширила бы мои территории и ресурсную базу. Устранение Терехова избавило бы от врага, который уже дважды пытался мне навредить. Не говоря уж о том, что сам Ростислав Владимирович изрядно замарался теми шарашками, где вели опыты над людьми, и этим точно заслужил смерть.