Однако минусы были не менее весомыми.

Первый и главный я не мог озвучить вслух. Тяжёлое магическое истощение на время превратило меня из сильнейшего мага княжества в тень самого себя. Три четверти силы потеряно, доступны лишь базовые заклинания, и даже они даются с трудом. На восстановление уйдёт минимум месяц. Как ни крути, я был острием копья своей армии. Без моего полноценного участия в сражениях потери будут несравнимо выше, а победа — более труднодостижимой. Вести войну в таком состоянии означало либо скрывать свою слабость от собственных людей, рискуя быть разоблачённым в самый неподходящий момент, либо признать её и подставить под удар тех, кто привык полагаться на мою силу.

Второй аргумент касался репутации. Если я развяжу войну против Мурома без веского повода, меня будут воспринимать точно так же, как воспринимали Сабурова, когда тот напал на мой Угрюм. Агрессор без законных оснований, хищник, пожирающий соседей при первой возможности. Моя репутация пострадает, а репутация — это валюта, которую нельзя восстановить простым указом. Терехов, при всей его мерзости, формально не совершил против меня военных действий. Провокация на балу, интриги, клевета — всё это серьёзные проступки, но недостаточные для объявления войны по законам Содружества. Мне нужен веский casus belli, чтобы начать кампанию и выглядеть в своём праве.

Третий аргумент был ещё болезненнее. Если я соглашусь провести войну по указке Голицына, меня начнут воспринимать как наёмника, цепного пса московского князя. Это нанесёт удар по моей репутации независимого правителя, показав наблюдателям — иным княжествам и князьям, — что я зависим от Голицына и действую по его указке. В политике восприятие часто важнее реальности. Стоит мне один раз выступить в роли чужого инструмента, и этот ярлык будет преследовать меня годами. При всём уважении к Дмитрию Валерьяновичу, суть его предложения сводилась к простой формуле: моими руками он выгребает каштаны из огня, а я несу все риски — военные, репутационные, людские.

Четвёртый довод касался внутренней стабильности. Моё княжество не так давно пережило войну с Владимиром и Гавриловым Посадом. Люди устали, потрачены значительные ресурсы, армия нуждается в пополнении, отдыхе и перевооружении. Новая война через три недели означала бы бросить измотанные войска в очередную мясорубку без передышки. Даже самые преданные солдаты имеют свой предел выносливости.

И наконец, пятый аргумент был сугубо практическим. Мне предстояло разобраться с последствиями операции против Гильдии: допросить пленников, проанализировать захваченные документы, выстроить стратегию дальнейшего противостояния с Соколовским. Война на два фронта — против Мурома и против Гильдии одновременно — распылила бы мои силы и внимание в худший возможный момент.

— Ваше предложение лестно, — произнёс я после долгого молчания, — и награда более чем щедрая. Однако я вынужден отказаться.

Голицын не выказал удивления. Его лицо осталось непроницаемым, лишь едва заметное напряжение мышц у глаз выдало, что он внимательно слушает.

Я изложил свои доводы — все, кроме первого, касавшегося магического истощения. Голицын выслушал всё это с каменным лицом, лишь изредка едва заметно кивая, принимая тот или иной аргумент.

— Ваши слова разумны, — произнёс он без тени обиды в голосе. — Я не стану настаивать. Возможно, обстоятельства изменятся, или же Терехов сам даст вам достаточный повод для войны. Этот человек обладает настоящим талантом создавать себе врагов.

В этом деле я мог бы дать ему фору…

Повисла короткая пауза, после которой тон беседы сместился к более лёгким темам.

— Кстати говоря, — произнёс Голицын, — как там осваивается кронпринц Сигурд в ваших землях? Он собирался навестить Угрюм.

— Он уже там, — ответил я. — Привыкает к нашей жизни. Насколько я понимаю, принц намерен задержаться на некоторое время.

— Чтобы быть ближе к Василисе, — это не было вопросом.

— Полагаю, да.

Собеседник позволил себе едва заметную улыбку — первую за весь разговор.

— Она заслуживает счастья. После всего, через что прошла моя дочь… Если северянин сможет дать ей это счастье, я не стану возражать.

— Сигурд — достойный человек, — сказал я, и это была чистая правда. — Эрикссон из тех людей, на которых можно положиться в бою. А это, на мой взгляд, лучшая характеристика для мужчины.

— Верно, — согласился князь. — Что ж, не смею вас больше задерживать, Прохор Игнатьевич. У вас впереди долгая дорога, а у меня — очередное заседание Боярской думы.

Мы поднялись одновременно и обменялись рукопожатием.

— Благодарю за предложение, Дмитрий Валерьянович, — произнёс я. — И за откровенность. Когда появятся результаты анализа документов Гильдии, я немедленно передам вам копии.

— Буду ждать, — кивнул он. — Удачной дороги, князь.

Секретарь проводил меня через анфиладу залов к выходу. Уже на пороге я обернулся и бросил последний взгляд на массивную дверь кабинета. За ней остался человек, который только что предложил мне войну в обмен на промышленную независимость.

Хорошее предложение. Щедрое.

Но не сейчас. Не в моём нынешнем состоянии. И не без достойного повода.

Терехов глуп и упрям, сказал Голицын. Такие люди рано или поздно сами дают своим врагам верёвку, чтобы их повесили. Оставалось лишь ждать.

Глеб Аристархович Чернышёв стоял у северных ворот острога, наблюдая за приближающейся колонной машин. Внедорожники поднимали клубы пыли на разбитой дороге, ведущей от Суздаля к руинам Гаврилова Посада. Управляющий машинально поправил воротник рубашки и закатанные рукава, хотя прекрасно понимал, что князь Платонов меньше всего обращает внимание на подобные мелочи.

Рядом с Глебом замер майор Молчанов, воевода острога, жилистый мужчина с обветренным лицом, аккуратной бородкой и цепким взглядом профессионального военного. За их спинами возвышалась древняя крепостная стена из потемневшего от времени камня — внешний периметр острога, устоявший и под натиском Бездушных, и под артиллерийским обстрелом. Северный квартал пострадал меньше остальных, и именно его отгородили от руин остального города свежесрубленным частоколом, перекрывшим улицы. Дальше виднелись крыши отремонтированных каменных зданий, из труб которых поднимался дым.

Головная машина остановилась у ворот, и Глеб шагнул вперёд, когда из неё вышел князь Платонов. Следом за ним появилась высокая фигура в чёрной рясе, и Чернышёв невольно задержал дыхание.

Митрополит Владимирский и Суздальский Филарет был человеком преклонных лет, но держался с прямотой, которой позавидовали бы многие молодые офицеры. Седая борода, аккуратно расчёсанная и спускавшаяся почти до пояса, обрамляла худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, в которых читались одновременно мягкость и непреклонность. На груди иерарха покоился массивный золотой крест с изумрудами, а в руке он сжимал посох чёрного дерева, увенчанный серебряным навершием.

— Ваша Светлость, — Глеб склонил голову перед князем, затем повернулся к митрополиту, — Ваше Высокопреосвященство, добро пожаловать в Гаврилов Посад.

Филарет медленно обвёл взглядом острог, задержавшись на покосившихся крестах старой церкви, виднеющейся за частоколом.

— Триста лет, — произнёс он негромко, но голос его, неожиданно глубокий и звучный, разнёсся далеко вокруг. — Триста лет эта земля ждала очищения.

Князь Платонов коротко кивнул управляющему:

— Глеб Аристархович, рад видеть вас в добром здравии. Показывайте, что успели сделать.

Чернышёв повёл гостей через ворота, начав экскурсию с северного квартала, где располагался укреплённый острог. Уцелевшие каменные здания — бывшие купеческие склады и дома зажиточных горожан — были приспособлены под жилища. В окнах виднелись свежие рамы, на пострадавших крышах виднелись заплаты из свежих досок, а вокруг домов уже появились первые признаки обжитости: поленницы дров, развешанное бельё, огороженные загоны для скота.