— Разместили сто семнадцать семей, — докладывал Глеб, ведя группу по главной улице. — Ещё около двухсот человек живут в бараках, пока не закончим ремонт наименее пострадавших зданий.

Они свернули к площади, где работала бригада геомантов. Четверо магов стояли полукругом перед грудой обломков, некогда бывших трёхэтажным зданием. По команде старшего они одновременно вытянули руки, и камни зашевелились, поднимаясь в воздух и выстраиваясь в аккуратные штабеля. Обломки сортировались сами собой: годные для строительства блоки отлетали в одну сторону, щебень и мусор — в другую.

— За неделю расчищают улицу, — пояснил Молчанов. — Раньше на это ушли бы месяцы.

Князь Платонов остановился, наблюдая за работой магов. Глеб заметил, как внимательно он оценивает каждую деталь: эффективность заклинаний, слаженность команды, качество получаемого материала.

Дальше их путь лежал мимо оживлённых улиц, где можно было увидеть самих поселенцев. Чернышёв давно научился различать две категории людей, прибывающих в Гаврилов Посад. Первые — отчаявшиеся, те, кому некуда было больше идти: погорельцы, разорившиеся крестьяне, беженцы из приграничных деревень. Они смотрели на мир потухшими глазами, но работали усердно, цепляясь за шанс начать жизнь заново. Вот женщина развешивает бельё у покосившегося крыльца, а рядом её дети таскают воду из колодца. Вот старик чинит забор, движения его медленны, но уверенны.

Вторая категория была совсем иной. Авантюристы, искатели удачи, прибывшие в «землю возможностей» за богатством. Их выдавали алчный блеск в глазах, добротная одежда и снаряжение, а также манера держаться особняком от остальных. Они приехали не строить новую жизнь — они приехали разбогатеть на добыче Реликтов, которыми был пропитан каждый камень мёртвого города.

У восточных развалин располагался лагерь добытчиков. Команды по пятнадцать-двадцать человек методично разбирали руины под присмотром оценщиков. Каждый найденный Реликт тщательно каталогизировался и отправлялся в охраняемый склад.

— Добыча превзошла ожидания, — сообщил Глеб. — За три недели извлекли Реликтов на сумму свыше восьмидесяти тысяч рублей. И это только начало.

Митрополит Филарет остановился, глядя на развалины, и перекрестился.

— Город, построенный на костях, — произнёс он. — Прежде чем здесь смогут жить люди, земля должна быть очищена.

Обряд очищения начался в полдень. Митрополит облачился в праздничные ризы, расшитые золотом, и возглавил крёстный ход, двинувшийся от церкви через весь город. За ним шли монахи с хоругвями и иконами, а следом — все жители острога до единого. Глеб распорядился прервать все работы: добытчики оставили кирки, геоманты прекратили волшбу, даже караульные покинули посты, оставив лишь минимальную охрану.

Процессия медленно двигалась по улицам, и голос митрополита, читающего молитвы, разносился над руинами. Монахи окропляли святой водой камни и землю, а Филарет останавливался на каждом перекрёстке, осеняя крестом все четыре стороны света. Жители шли молча, многие выглядели подавленными, некоторые крестились при виде особенно страшных развалин.

Глеб шёл в хвосте процессии рядом с князем Платоновым. Он видел, как напряжены лица поселенцев, как истово они молятся, и понимал: для них этот обряд — не просто церемония. Это граница между проклятым прошлым и надеждой на будущее.

Крёстный ход завершился к двум часам дня, когда процессия вернулась к церкви. Но митрополит не спешил отпускать паству. Он поднял руку, призывая к молчанию, и голос его, усталый после многочасового хода, обрёл новую силу:

— Братья и сёстры, земля очищена от скверны. Но прежде чем мы начнём здесь новую жизнь, мы должны помянуть тех, кто жил здесь до нас. Тридцать тысяч душ приняли мученическую смерть в одну ночь триста лет назад. Их тела не были преданы земле, их имена забыты, по ним никто не молился три столетия. Сегодня мы исправим эту несправедливость.

Монахи внесли из церкви большой деревянный крест, установив его посреди площади. Филарет сменил праздничное облачение на траурное, и началась заупокойная служба.

«Упокой, Господи, души усопших рабов твоих…»

Глеб слушал древние слова панихиды, и странное чувство сжимало грудь. Его предки покинули этот город за год до катастрофы. Случайность? Предвидение? Он никогда не узнает. Но те, кто остался, — купцы и ремесленники, дети и старики, дружинники и слуги — все они погибли здесь, и триста лет их души не знали покоя.

Митрополит читал имена из древних церковных книг, найденных в архиве княжеского дворца: боярин Савва Чернышёв, боярыня Евдокия Чернышёва, отроки Пётр и Василий… Список тянулся бесконечно, и Филарет называл лишь малую часть — тех, чьи имена сохранились в записях. За каждым именем стояла жизнь, оборванная в ту страшную ночь.

Жители острога опустились на колени. Плакали даже те, кто приехал сюда за наживой, — что-то в этом месте, в этих словах, в этом тёплом солнечном свете пробивалось сквозь броню цинизма и жадности. Глеб заметил, как один из авантюристов — здоровенный бородач с разбойничьей рожей — утирает глаза рукавом.

«Вечная память…»

Хор монахов подхватил слова, и над руинами Гаврилова Посада впервые за триста лет зазвучала молитва об упокоении погибших. Солнце зависело над древним городом, окрашивая здания в оранжевые тона, и Глебу показалось, что сам воздух стал легче, словно что-то тяжёлое, давившее на город три века, наконец отпустило.

Когда панихида завершилась, митрополит произнёс заключительную молитву и благословил всех собравшихся. Люди поднимались с колен молча, не спеша расходиться. Даже авантюристы-добытчики выглядели притихшими.

Не успели жители разойтись, как дозорный на башне закричал:

— Караван у южных ворот!

Глеб быстро направился к воротам, краем глаза отметив, что князь Платонов следует за ним. У входа в острог выстроилась вереница из десятка повозок, запряжённых лошадьми. Люди спрыгивали на землю, озираясь с тем особым выражением, которое Чернышёв уже научился узнавать: смесь страха, надежды и отчаянной решимости.

— Новоприбывшие, стройся! — скомандовал Молчанов, и его командирский голос легко перекрыл гомон толпы.

Люди неуверенно выстроились в подобие шеренги. Мужчины, женщины, дети разных возрастов, около сорока человек. Воевода окинул их цепким взглядом, затем кивнул Глебу:

— Принимайте, Глеб Аристархович. Ваша епархия.

Тот шагнул вперёд.

— Меня зовут Глеб Аристархович Чернышёв, я управляющий острога, — начал он привычную речь. — Добро пожаловать в Гаврилов Посад. Сейчас я объясню правила и условия проживания.

Он прошёлся вдоль строя, оценивая людей. Крепкий мужик с мозолистыми руками кузнеца — в кузню. Женщина с двумя детьми, взгляд затравленный, — в барак для семейных, подальше от авантюристов. Молодой парень с нахальными глазами — присмотреть, может оказаться проблемным.

— Первое, — продолжал Глеб. — Три года без налогов. Всё, что заработаете — ваше. Второе: каждая семья получит земельный надел после первого года проживания. Третье: работа обязательна для всех трудоспособных. Кто не работает — не ест.

Кто-то в толпе поднял руку:

— А правда, что здесь проклято? Что мертвецы по ночам ходят?

Глеб выдержал паузу. Этот вопрос задавали почти в каждом караване.

— Город очищен, — ответил он твёрдо. — Сегодня сам митрополит провёл обряд. Бездушных здесь больше нет, князь Платонов лично уничтожил Кощея, правившего этими руинами триста лет. Теперь это такая же земля, как любая другая, только богаче.

Он не верил, что когда-нибудь будет произносить эти слова. Не верил, что вернётся в город предков, и тем более не верил, что будет здесь служить. Когда он приехал к князю Платонову с безумной претензией на возврат родовых земель, то ожидал чего угодно: насмешки, отказа, может быть, даже ареста за дерзость. Но князь спокойно выслушал, задал правильные вопросы и предложил работу. Не земли — работу. И Глеб согласился, потому что понял: этот человек даёт шансы тем, кто готов хвататься за них обеими руками.