В его глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо:

— Я ждал слишком долго, Ваша Светлость, но подожду ещё.

Я встал, обошёл стол и поднял с пола его трость. Протянул купцу.

— Вам не придётся ждать долго, Роман Ильич. Обещаю.

Добромыслов принял трость, поднялся на ноги. Он вдруг показался мне старше на все свои годы — словно надежда, которую я ему дал, сняла какой-то защитный панцирь, и под ним обнаружился усталый, измученный ожиданием человек.

— Когда вы её найдёте, — сказал он у двери, — позвольте мне быть увидеть её как можно скорее. Я хочу сам забрать свою дочь домой.

— Позволю.

Когда дверь за ним закрылась, я некоторое время смотрел на пустое кресло, где только что сидел купец. Обещания я давал редко — слишком хорошо знал их цену. Но это обещание собирался сдержать. Гильдия отняла у Добромыслова пятнадцать лет. Я верну ему дочь — и счёт будет закрыт.

Я думал об «Оранжерее» — закрытом комплексе где-то на юге, о котором мы пока знали только название. Но названия было достаточно для начала. Мои люди найдут это место. А когда найдут — мы сровняем его с землёй.

Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и кабинет князя Терехова тонул в полумраке, несмотря на полуденный час. Ростислав Владимирович сидел за массивным письменным столом, рассеянно поглаживая пальцами корешок кожаной папки, и ждал.

Он не стал посылать за Соловьёвым через обычные каналы. Слишком важно. Слишком опасно. Одно неосторожное слово, один перехваченный курьер — и вся конструкция, которую он выстраивал последние недели, рухнет, погребая его под обломками. Поэтому личное приглашение через запасной канал связи, о котором не знал даже верный секретарь.

Дверь отворилась бесшумно, и в кабинет скользнула тень. Кирилл Соловьёв двигался с той особой плавностью, которая выдавала его модифицированную природу — ни одного лишнего движения, ни единого звука. Жилистый человек в неприметном костюме, за тёмными стёклами очков скрывающий кошачьи зрачки, которые позволяли ему видеть в темноте не хуже, чем при свете дня.

— Садись, — Терехов указал на кресло напротив.

Агент опустился на краешек сиденья, сохраняя ту настороженную готовность, которая никогда его не покидала. Даже здесь, в кабинете хозяина, он оставался хищником, готовым к прыжку в любую секунду.

Князь помолчал, собираясь с мыслями. Приглушённо тикали часы — единственный звук, нарушавший тишину. Ростислав Владимирович провёл ладонью по холёному лицу, словно стирая невидимую паутину усталости. Мёртвые глаза, в которых давно погас всякий свет, смотрели на собеседника с холодным расчётом.

Он изложил план. Три удара одновременно. Три цели.

Соловьёв слушал молча, не перебивая, только изредка чуть наклоняя голову — привычка, которую Терехов давно научился распознавать как знак повышенного внимания. Когда князь закончил, агент впервые подал голос:

— Угрюм, — произнёс он негромко. — Я мог бы заняться этим лично. Знаю местность, изучал их укрепления ещё в прошлом году.

Терехов качнул головой.

— Нет. Для тебя есть задача важнее, ты возьмёшь на себя Москву.

Соловьёв чуть подался вперёд — едва заметное движение, которое выдало его интерес. За тёмными стёклами блеснули вертикальные зрачки.

— Это самая сложная часть, — продолжил Терехов, понижая голос, хотя в кабинете их было только двое, — но и самая важная. Без этого удара всё остальное не будет иметь значения.

Он раскрыл папку, веером разложив перед агентом несколько листов с чертежами, графиками дежурств, схемами перемещений. Здесь было всё: количество охранников на каждом посту, распорядок дня объекта, маршруты патрулей, даже расписание смены караула у чёрного хода.

— Агент в московском дворце стоил мне целое состояние, — Терехов позволил себе кривую усмешку, — но информация того стоит. Здесь всё, что удалось собрать за последние недели.

Соловьёв принял папку и начал изучать документы с той методичностью, которая отличала его от обычных наёмников. Он не просто просматривал бумаги — он впитывал информацию, запоминая каждую деталь, каждую цифру, каждое имя. Терехов знал, что через час Соловьёв сможет воспроизвести содержимое этой папки по памяти, а потом уничтожит оригиналы.

— Пути отхода? — спросил агент, не отрывая взгляда от схемы.

— На третьей странице. Три варианта, в зависимости от ситуации.

Соловьёв кивнул, перелистнул страницу и продолжил изучение. Терехов откинулся в кресле, наблюдая за ним. Этот человек никогда его не подводил. Горевский, ректор Муромской академии, который знал слишком много и мог заговорить на допросе, — Соловьёв решил проблему за одну ночь, и даже следователи не заподозрили ничего, кроме банального сердечного приступа. Лаборатория в Злобино с её неудобными свидетелями — зачищена так, словно никогда не существовала.

— После дела, — князь дождался, пока Соловьёв поднимет взгляд, — всех исполнителей нужно будет пустить в расход. Особенно тех, кто будет помогать тебе в Москве. Никаких хвостов.

Агент чуть наклонил голову — тот самый жест, означавший согласие.

— Это и так понятно, — произнёс он ровным тоном человека, который давно привык к подобным разговорам.

Терехов поднялся из-за стола и подошёл к окну, отодвинув край портьеры. Свет упал на его лицо, обнажая усталость, которую он тщательно скрывал.

— Двое посредников уже получили свои задания, — сказал он, глядя на заснеженный двор. — Найти исполнителей, обеспечить артефакты. С этим помогут наши контакты в Черноречье.

Он обернулся к Соловьёву.

— Между мной и диверсантами должно быть три звена. Никаких прямых связей с Муромом. Если что-то пойдёт не так — концы обрываются на посредниках.

Агент закрыл папку и поднялся.

— Когда начинаем?

Терехов назвал дату. Соловьёв кивнул, спрятал папку под пиджак и направился к двери. На пороге он задержался, не оборачиваясь.

— Если понадобится что-то ещё — вы знаете, как меня найти.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Ростислав Владимирович остался один. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам, хотя шагов не было слышно — Соловьёв умел двигаться беззвучно даже по скрипучему паркету. Потом князь вернулся к столу и выдвинул боковой ящик.

Карта лежала там, где он её оставил, — большой лист плотной бумаги с очертаниями Содружества. Три булавки торчали из неё. Три цели.

Терехов провёл пальцем по булавкам, словно прочерчивая невидимые линии судьбы.

Месяц, который дал ему покровитель, истекал через две недели. Голос в магофоне — холодный, нечеловечески спокойный — до сих пор звучал в памяти князя: «токсичный актив».

Ростислав Владимирович сложил карту и убрал обратно в ящик. Руки не дрожали. Страх, который терзал его последние недели, сменился холодной решимостью загнанного зверя, которому нечего терять.

Если план сработает — он выживет. Перехватит инициативу, докажет свою полезность, вернёт утраченные позиции. Если нет…

Терехов опустился в кресло и закрыл глаза. Если нет — по крайней мере, он умрёт не один. Платонов, Голицын и все остальные, кто толкнул его в эту пропасть, отправятся следом.

Мосты сгорели. Отступать было некуда.

Полина толкнула тяжёлую дверь студенческой столовой, пропуская вперёд волну тёплого воздуха, насыщенного ароматами варёной каши и свежего хлеба. Формальный повод — чашка чая перед следующим занятием — выглядел достаточно убедительным, чтобы никто не задавал лишних вопросов, но истинная причина визита была совсем иной. Девушка хотела собственными глазами увидеть, как складывается атмосфера среди студентов теперь, когда академия приняла рекордное количество учеников из самых разных сословий.

Столовая представляла собой длинное помещение с высокими потолками, где вдоль стен тянулись узкие окна, пропускавшие неяркий весенний свет. Никаких отдельных кабинетов, никаких огороженных зон для привилегированных — только общие деревянные столы с простыми скамьями, за которыми сидели бок о бок дети бояр и крестьянские сыновья. Все ели одну и ту же пищу из одинаковых деревянных мисок, и эта нарочитая простота, знала Белозёрова, была частью замысла Прохора — стереть внешние различия, чтобы выявить различия подлинные, основанные на таланте и усердии.