— Хорошо. И ещё — узнай, нет ли среди них тех, кого специально подослали. Коршунов пусть проверит по своим каналам.

Банкир понимающе склонил голову. Мы оба знали, что среди искренних просителей вполне могут затесаться шпионы конкурентов или просто авантюристы, ищущие лёгкой наживы.

Когда Стремянников ушёл, я ещё долго стоял у окна, глядя на растущий город.

Одиннадцать прошений за месяц. Начало ручейка, который может превратиться в поток — или иссякнуть, если я совершу ошибку. Люди смотрят, оценивают, взвешивают риски. Чистка во Владимире показала, что я не прощаю воровства. Речь в академии показала, что я уважаю честное служение. Теперь нужно подтвердить слова делом — принять достойных, отвергнуть ненадёжных и при этом не отпугнуть тех, кто ещё колеблется.

Если хотя бы половина из одиннадцати окажется пригодной, уже хорошо. А если среди них найдётся один по-настоящему толковый управленец, способный взять на себя кусок работы и не требовать постоянного надзора, — это окупит всё потраченное время.

Подвал резиденции, где располагался архив «Управления внешних связей и торговли», встретил меня прохладой и запахом бумажной пыли. Официальное название прикрытия звучало мирно и скучно — именно то, что требовалось для разведывательной службы. Ряды металлических стеллажей уходили вглубь помещения, освещённого мягким мерцанием светокамней, а в дальнем углу за широким столом работали двое аналитиков, склонившись над россыпью документов.

Коршунов ждал меня у входа, и по блеску в его глазах я понял, что новости стоящие.

— Прохор Игнатич, — начальник разведки коротко кивнул в сторону стола, — мы нашли кое-что важное. Помните, вы мне ставили задачу по купцу Добромыслову из Сергиева Посада? Давно ещё, прошлым летом.

Роман Ильич Добромыслов — купец первой гильдии, один из первых моих союзников в противостоянии с Гильдией Целителей. Он пришёл ко мне после моей победы на дуэли с Елецким с историей, от которой сами собой сжимались кулаки: пятнадцать лет назад его дочь Ульяна попала в долговую тюрьму, откуда её выкупил так называемый Фонд Добродетели — благотворительная ширма Гильдии. С тех пор девушка исчезла, а все попытки отца узнать о её судьбе натыкались на глухую стену.

Добромыслов не просто делился информацией — он доказал свою верность делом. Выкупил облигации Угрюма на семь тысяч рублей, когда мы отчаянно нуждались в средствах. Вошёл в совет попечителей «Голоса Пограничья» по моей рекомендации. Вложил деньги в строительство торговых лавок, когда город переживал полную перестройку. Каждый раз, когда я просил о помощи, старый купец отвечал согласием, не торгуясь и не выставляя условий.

— Помню, — ответил я. — Что нашли?

Коршунов провёл меня к столу, где молодой аналитик с усталыми глазами — видно, не первую ночь без сна — раскладывал листы. На столешнице громоздились стопки бумаг, а в центре лежал когитатор — плоское устройство с потухшим экраном.

— Когитатор Долгоруковой, — пояснил Родион. — Тысячи файлов, чешем репу уже вторую неделю. Но вот эта папочка, — он постучал пальцем по стопке справа, — золотая жила. Списки подопытных из лаборатории под Рязанью.

Аналитик протянул мне лист, и я пробежал глазами по строчкам. Имена, даты, магические способности, статусы. Большинство записей заканчивались пометками «летальный исход» или «утилизирован». Но одна строка выделялась:

«Ульяна Романовна Д., фитомантка с Талантом ускорения роста растений. Статус: жива, стабильна, переведена в спецхранилище „Оранжерея“».

Я перечитал запись дважды, чтобы убедиться, что не ошибся.

— Жива, — произнёс я вслух. — Пятнадцать лет назад её забрали. И она до сих пор жива.

— Сам ошалел, когда увидел, — кивнул Коршунов. — Из сотни имён в списке выжили единицы. Её Талант, видать, слишком ценный, чтобы угробить в экспериментах.

Я вспомнил слова Добромыслова о способности дочери ускорять рост растений. Тогда я предположил, что этот дар мог пригодиться при экспериментах с Чернотравами. Похоже, угадал.

— Что за «Оранжерея»?

— Спецхранилище, — Родион потёр щетину на подбородке. — Закрытый комплекс где-то на юге, точного местоположения пока не знаем. Но, — он усмехнулся, — наши гости в подвале поют как соловьи, спасая свои шкуры. Все трое. Думаю, выжмем координаты в ближайшие дни.

Я сжал кулаки, глядя на строчку с именем Ульяны. Перед глазами встало лицо старого купца — морщины, ставшие глубже от боли, дрожь в голосе, когда он рассказывал о дочери. Пятнадцать лет он жил с этой раной, превратив горе в топливо для борьбы. Поднялся от третьей гильдии до первой, собрал архив улик, рисковал жизнью, выступая против Гильдии.

И всё это время его дочь была жива.

— Найдите это место, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Это приоритет.

— Понял, — Коршунов коротко кивнул.

— И позвоните Добромыслову. Скажите, что есть новости о его дочери. Пусть приедет.

Аналитик поднял голову от бумаг, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он явно знал историю купца — в разведке такие дела не остаются тайной.

— Сегодня свяжемся, — подтвердил Родион. — Кремень-мужик этот Добромыслов. Заслужил хорошие вести.

Я ещё раз посмотрел на документ в своих руках. «Статус: жива, стабильна». Три слова, за которыми скрывались пятнадцать лет плена и неизвестно какие эксперименты. Но главное — она дышала. А значит, её можно было вытащить.

Когда-то я пообещал Роману Ильичу, что Гильдия ответит за всё. Тогда это были слова — весомые, но всё же только слова. Теперь появился шанс подкрепить их делом. Найти «Оранжерею», освободить тех, кого там держат, и вернуть старому купцу дочь, которую он оплакивал полтора десятилетия.

Гильдия Целителей теряла позиции с каждым месяцем. Штаб-квартира разгромлена, руководство в бегах или под арестом, агентурная сеть вскрыта. Но пока существовали такие места, как «Оранжерея», война не окончена.

— Держите меня в курсе, — бросил я, направляясь к выходу. — Любые новости — сразу ко мне.

— Будет сделано, Прохор Игнатич.

Поднимаясь по лестнице из подвала, я думал о том, сколько ещё таких Ульян томится в тайных лабораториях Гильдии. Десятки? Сотни? Когитатор Долгоруковой содержал тысячи файлов, и аналитики разобрали едва ли десятую часть. Каждый документ мог скрывать новое имя, новую судьбу, новый долг, который предстояло выполнить.

Административный квартал Угрюма встретил меня радующей глаз картиной: вдоль главной площади выстроились строгие каменные особняки с колоннами, и от этого зрелища в груди разливалось странное удовлетворение. Ещё полгода назад здесь стояли деревянные избы, а теперь — полноценный правительственный центр, способный соперничать с владимирским. Каменная кладка светилась тёплым медовым оттенком в лучах утреннего солнца, а над входами блестели новенькие вывески с названиями Приказов.

Артём Стремянников ждал меня на ступенях своей вотчины — как всегда, идеально выбритый, в отутюженном костюме, с папкой документов под мышкой. Глава Аудиторского приказа выглядел бодрым, несмотря на ранний час, и это не удивляло: молодой финансист, казалось, черпал энергию из самой работы, а, может, из ненависти, излучаемой в его сторону хапугами всех мастей. На ней, как цветок на навозе, он становился только здоровее.

— Прохор Игнатьевич, — он коротко поклонился, — позвольте провести вас.

Мы вошли внутрь, и я сразу отметил разницу с тем, что видел во Владимире при Веретинском. Там чиновники многих второстепенных Приказов, несмотря на внешнюю грандиозность зданий, ютились в тесных каморках с низкими потолками, где воздух пропитывался затхлостью и пылью столетних архивов, а свет едва пробивался сквозь узкие окна, заросшие паутиной. Мебель рассыхалась от старости, зато кабинеты начальства утопали в позолоте и бархате — наглядная иллюстрация того, куда уходили деньги казны.

Здесь всё было иначе. Просторные кабинеты с высокими потолками, новая мебель из светлого дерева, большие окна, пропускавшие достаточно света. Чиновники сновали между кабинетами, как трудолюбивые пчёлы, с бумагами и папками, в приёмных ждали посетители, шуршали ручки по бумаге. На столах мерцали экраны магофонов и скрижалей — рабочий день был в самом разгаре.