Потом мама взяла из приюта Веру, и она присоединилась к нам. Чаще всего Павлушка нарекал её дамой сердца, принцессой в башне или Владычицей озера. Помню, как я дулась на него: раньше я была дамой сердца! А с тех пор мне пришлось навечно принять на себя роли оруженосцев, гвардейцев и пажей, по настроению – всяческих злобных ведьм и волшебников. Ну а сам Павел, конечно, был главным героем.

Никто не заботился о костюмах или декорациях. Хватало воображения, палки, в лучшем случае – игрушечного меча, деревянных лошадей и плащей, пошитых няней из старых штор. Мама с папой никогда не считали нужным заваливать нас игрушками, полагая, что это вредит развитию воображения. И теперь я стояла на берегу, а у меня перед глазами разворачивались воспоминания о самых настоящих сказочных битвах, приключениях и бесконечных историях.

Я поёжилась от резкого порыва ветра, подняла шарф на подбородок и вдруг что-то услышала за спиной. Обернувшись, увидела, что возле моего телохранителя стоит в несколько виноватой позе один из приятелей Павла. Сделала рукой знак, чтобы пропустили.

– Ваше Высочество, – произнёс тот, подходя ближе и кланяясь. – Простите, что беспокою в такое время.

Сергей Владимирович Милославский-Керн – вот как его звали. Высокий молодой человек лет двадцати шести или немного старше, русый, с широким круглым доброжелательным лицом и тёплыми зелёными глазами. Он был в штатском, даже, пожалуй, в неофициальном, а значит, едва ли принёс мне вести из Петербурга. Тогда зачем пришёл?

– Чем могу вам помочь, Сергей Владимирович?

На его лице отразилось замешательство. Сомнение.

– Простите, Ваше Высочество, я не осмелюсь… Только разрешите принести вам самые глубокие соболезнования. Потерять Павла… Он был удивительным человеком, и речь не о титуле. Удивительно добрым, жизнерадостным, весёлым.

В голосе Милославского-Керна зазвучала искренняя горечь, и я мгновенно перестала сердиться, что он нарушил моё одиночество.

– Простите ещё раз.

– Вы всё-таки с чем-то пришли. Говорите.

Он замялся.

– Я завозил бумаги в Петергоф, уже собрался уезжать, но решил зайти к заливу. И тут увидел вас, Ваше Высочество. Тут же вспомнил, как на той неделе Павел о вас говорил.

– Обо мне? – переспросила я в растерянности.

– Да, что надо научить вас водить автомобиль. Что вам должно понравиться. Он вас любил, Ваше Высочество, мы все знали. Гордился вами, утверждал, что обязательно придёт на ваш выпускной в Кембридж.

Слова молодого человека выбили у меня почву из-под ног. Мы с Павлушкой не виделись месяцами! И вот, оказывается, он думал обо мне. Даже больше – рассказывал обо мне друзьям и приближённым.

– Мы так мало общались… – произнесла я, ощущая в горле ком.

– Он надеялся, что это изменится, когда вы станете старше, Ваше Высочество. А знаете, я ведь его фотографировал в прошлый вторник. Там, конечно, баловство, но может, желаете взглянуть?

Я ничего не ответила, но, похоже, по моему взгляду всё было понятно. Милославский-Керн достал из кармана адамант, разблокировал, открыл фотогалерею и протянул аппарат мне.

С экрана улыбался, запрокинув голову, Павел. Совсем не такой, как на парадном портрете. И не как на похоронах. У него появились небольшие морщинки-заломы возле губ, он часто смеялся. Серые глаза широко распахнуты. На нём был гусарский мундир чуть ли не времён Отечественной войны, в руках – длинная сабля. На следующей фотографии он, всё в том же наряде, держал на руках смеющуюся девицу в пышном платье.

– В Москве скоро открытие Александрийской панорамы после реставрации, мы заехали посмотреть, как идут дела, – пояснил, слегка улыбнувшись, Сергей Владимирович. Мне показалось, что он несколько смущён, и, пролистав ещё несколько фотографий, я поняла почему.

Ревизия у них неплохо сочеталась с тусовкой в исторических костюмах и с немалым количеством алкоголя. Даже при том, что в фокус камеры почти ничего скандального не попадало, я представляла себе закулисье. Не по собственному опыту, конечно, кто бы мне позволил! Но и кинематографа хватало.

– Что за девушка?

– А вы не узнали? Кристина Мягкова, актриса.

– Действительно… – согласилась я, приглядываясь.

Разве что макияжа тут было побольше, чем в последнем фильме, где я её видела.

– Вы не переживайте, с ней никаких проблем не будет, это не первая… Простите, Ваше Высочество, мне не стоило…

– Я не кисейная барышня, Сергей Владимирович. Можете не бояться меня шокировать. Я рада, что Павел был счастлив. Спасибо за снимки.

– Я вам пришлю, хотите? Лучшие.

– Лучших у меня много. Выберите худшие, самые нелепые.

***

После обеда в Петергоф приехала мама со своим небольшим двором. В некотором роде это нарушило ощущение уединения, даже при том, что мы с Соней и Верой поселились в Екатерининском корпусе, а мама – в Большом дворце.

Это была наша с мамой первая встреча после похорон. Заходя к ней в покои, я не знала, чего ожидать.

До сих пор на страницах этих записок у меня не было возможности как следует представить государыню Ксению Александровну, урождённую Августу Изабеллу Гогенцоллерн. Подданые любили её – скромную церковную женщину, которая посвящала себя благотворительности. К ней приходил на чай патриарх, она всегда принимала святых старцев. Ни разу за всё детство я не слышала, чтобы мама сказала хоть слово поперёк папиного. Она во всём была согласна и послушна. Если замечала, как я спорю с папой или Павлушкой, сердилась. Бог, отец и брат – вот, по маминому мнению, были те, кому я должна подчиняться беспрекословно.

Павлушку она обожала всем сердцем, но немного издалека. Как на ней отразилась его смерть? Он был одним из самых важных людей в её жизни, а теперь его нет. Больно представлять, каково это.

В гостиной, куда я вошла, все шторы были опущены, стоял полумрак. Мама сидела в кресле и читала свое старенькое Евангелие. Сколько ей передарили новых, золочёных, отделанных в кожу, инкрустированных драгоценными камнями – не пересчитать! Коллекция! Но мама всегда предпочитала это, совсем невзрачное.

– Заходи, Оля, заходи, – проговорила мама постаревшим голосом.

На похоронах она казалась разбитой, а теперь – ссохшейся. На ней не было головного убора, и я видела в свете единственной лампы её седину.

– Ты бледная какая…

Я опустилась в кресло напротив. Мама отложила книгу на подлокотник и сказала с маленькой улыбкой:

– Видишь, сижу, перечитываю… Вот бы мне точно сказали, что он будет там, в доме Божьем, что ему хорошо. Вера мне почитала из Коринфян с утра, как будто даже дышать легче стало.

– Вера молодец.

– А ты теперь наследница, – не совсем в тему заметила мама, мелко перебирая пальцами кружево на рукаве траурного платья. – Я спросила государя, почему бы не устроить всё правильно? Почему бы не отдать тебя замуж, как запланировано, а трон не передать бы Фёдору? Он ругался, сказал, ничего я не понимаю. Правда, совсем не понимаю. Ты сама-то разобралась?

– Разобралась, мама, – пробормотала я. – Сейчас нам очень важно показать народу, что династия сильна и чтит собственные законы. Опять на Востоке социалисты шевелятся, от Кавказской войны мы только отошли… Все должны видеть, что дом Романовых силён и стабилен. Я следующая после Павлушки. Я должна стать наследницей.

Мама покачала головой и спросила:

– Государь тебе объяснил или сама додумалась?

– Примерно пополам.

Не уверена, была она в тот момент горда мной или разочарована. Во всяком случае, это явно подходило под определение «не женского ума дело».

– Ну, хорошо, что есть советчики. Узнала, что Николеньку к тебе приставили. Порадовалась, он мальчик разумный, рассудительный, внимательный. Ты его слушайся. И скажи, как увидишь, пусть зайдёт ко мне без церемоний, давно его не видела.

– Скажу, мама, – пообещала я.

Не все вещи доступны человеческому пониманию. По крайней мере, моему пониманию совершенно недоступной была привязанность мамы к Юсупову. Конечно, она помнила его ещё совсем ребёнком, он рос у неё на глазах. И всё же было удивительно, как два настолько разных человека могут наслаждаться обществом друг друга.