Я нервно, но искренне рассмеялась. С Уилла бы сталось. Не знаю, сколько времени мы ещё провисели звонке, даже не говорили толком, просто находились так близко друг к другу, как это возможно. В тот момент я от всего сердца пожалела, что нашему браку не суждено состояться. Я не любила Уилла как мужчину, но лучше и надёжнее человека не могла себе и вообразить. С ним всё далось бы легче.

Меня отвлёк негромкий, но настойчивый стук в дверь. Я сбросила вызов, вылезла из кровати, на всякий случай приглаживая волосы, отперла замок и выдохнула с некоторым облегчением. Из всех, кто мог бы пойти меня искать, Вера явно была не худшим вариантом – во всяком случае, она вряд ли стала бы выговаривать за то, что я спряталась от всех.

В чёрном, бледная, с огромными синяками под глазами, она посмотрела на меня снизу вверх собачьим печальным взглядом, потянулась и взяла меня за руку. Её электрическое кресло тихо жужжало. Почти такой же, только на несколько лет младше, она появилась у нас: девочка, которая не способна ходить, потерянная, одинокая, молчаливая.

Мама забрала её из детского дома – худющую, с огромными глазами в пол-лица, с остриженными почти под корень чёрными волосами, будто бы приросшую к инвалидному креслу. Вера первые дни была совсем дикая, ездила за мамой хвостиком, не плакала, смотрела по сторонам украдкой. Потом оттаяла. Павлушка её долго изучал – и вдруг решительно втянул в наши с ним игры.

Постепенно она совсем освоилась, научилась громко говорить, даже смеяться, но у неё всегда было только две настоящих страсти – программирование и христианство. И, пожалуй, до сих пор у меня в голове эти увлечения плохо сочетаются между собой. А в детстве, и вовсе, я то и дело пыталась подловить её на лицемерии или каком-нибудь противоречии. Не выходило. Она верила от всего сердца. И точно так же, от всего сердца, она любила бесконечные строчки компьютерного кода.

Она всегда пыталась быть полезной: нам, маме, двору. Папу боялась. Мама говорила о сострадании, а мы с Павлушкой полюбили её, хотя так и не сумели понять.

– Как ты, Оленька? – спросила Вера глухим голосом. – Держишься?

Я кивнула и вернула ей тот же вопрос.

– На всё воля Господа, и если он забрал к себе Павла, значит, так было нужно. Это мы здесь плачем, а он будет вечно радоваться…

Я высвободилась из её пальцев, спрятала руки за спиной и прикусила язык, чтобы не сказать что-нибудь резкое, злое. Почему бы Павлушке не порадоваться на земле ещё какое-то время? Вот что я хотела спросить.

– Как мама? – поинтересовалась я вместо этого. – Я её ещё не видела.

– Мы дали ей снотворного в середине ночи, она всё ещё спит. Доктор сказал, будить не надо.

Может, так и правильно, лучше спать и ни о чём не думать. Только, пришло в голову, папа этого не одобрит: попрошу снотворного, он узнает и будет ругаться. Будущей государыне не положено.

Я стояла в проходе, как будто загораживала Вере путь к себе в спальню. Я была и рада, и не рада видеть её. Очень не хотелось утешений и молитв. Только не сейчас.

– Хочешь, я посижу с тобой? – ласковым тоном предложила Вера. – Мы можем ни о чём не говорить, если тебе трудно, просто…

– Лучше давай пить чай. Позвони Соне, вряд ли она ушла, пусть прикажет накрыть у меня в гостиной. Я скоро приду, только…

– Конечно, – покивала Вера, позволяя мне не выдумывать оправданий, повернулась и поехала прочь, на ходу доставая адамант.

До глубокой ночи мы сидели втроём, пили чай. Вера и Соня, которые друг друга не особо любили, вежливо беседовали о строительстве благотворительной больницы в Саратове и совершенно не требовали от меня высказывать собственное мнение. А я, делая маленькие глотки, прислушивалась. Глупо прозвучит, но я ждала, что сейчас где-то вдалеке характерно хлопнет дверь, раздастся хохот, свист. Когда Павлушка возвращался, он всегда делал это очень громко – до моей гостиной долетало.

Сглотнув, я спросила, хотя горло вдруг пережало:

– Соня, ты не знаешь… Гроб откроют?

«Велес здесь», официальная страница рок-группы «Велес»:

«Без лишних слов, без обсуждений и споров. Павел, пусть твоя дорога там, куда ты отправился, будет лёгкой. Мы тебя помним». На картинке – обработанная в чёрно-белых тонах фотография асфальтированной дороги, уходящей за горизонт.

К посту прикреплена аудиозапись – новая песня «Дорога в небеса».

Санкт-Петербург, Зимний дворец и Петергоф, 18-24 апреля, 2009 год.

Открыли. Те, кто готовил цесаревича Павла в последний путь, сотворили чудо. В гробу, выставленном в домашней церкви Зимнего дворца, он лежал не мёртвым, а спящим. На нём был чёрный авиационный мундир и лётная шапочка, слегка надвинутая на лоб. Она прикрывала венчик, который смотрелся чужеродно и даже нелепо. Какой ему венчик? Какая свеча в руках? Ему бы мотоциклетный шлем, новенький адамант с поддержкой 3G, бокал шампанского. На крайний случай корону, скипетр и державу.

Мы стояли рядом – вся семья. Мама цеплялась за папин локоть, из-под густой чёрной вуали доносились всхлипы. Папа смотрел слегка поверх пустым взглядом, поджав губы. Я видела, как по его вискам текут капельки пота. Рядом замер Фёдор Петрович, его маленькая неприметная жена суетливо водила ладонями по плечам младших детей – сына и дочери. Старший из Фёдоровичей, мой кузен Вася, уже почти взрослый, шестнадцатилетний, кусал губы.

Ярослав держался вроде бы и с нами, а вроде и сам по себе. Разглядывал роспись на потолке.

За нашими спинами стояли приближённые к семье. Мамины фрейлины-подруги, Вера, моя Соня, папин адъютант Орлов. И, конечно, князь Юсупов. Он появился ещё у входа в церковь и будто приклеился к моему левому плечу, чуть позади.

Вокруг теснился двор. Я и раньше не слишком сильно любила всю эту аристократическую и политическую братию, а тут прониклась отвращением. Не горевали они! Почти никто! Все смотрели жадно, любопытно то на папу, то на меня. На меня – особенно пристально. А ведь раньше едва замечали.

Кажется, я слышала, как у них в головах крутятся шестерёнки, обрабатывая нехитрые мысли: «Неужели она? Тощую малолетнюю девчонку – в государыни? А как к ней подходить? С какого боку? Может, вот так попробовать?»

Службу вёл сам патриарх Сергий.

Печальная комиссия постановила, что прощание будет проходить в Петропавловском соборе. Сегодня вынесут гроб, похоронная процессия пройдёт по улицам столицы, отдавая дань уважения памяти покойного. В соборе отслужат панихиду, затем двери откроют, чтобы могли подойти и проститься все желающие. А завтра – отпевание и погружение в усыпальницу.

Я зачем-то проговаривала про себя весь этот церемониал, мысленно считала время, думала о чём угодно, кроме самого очевидного.

С утра написала в дневнике: «Павла нет».

И зачеркнула несколько раз. Плакала впрок, про запас, чтобы только не разрыдаться во время прощания под чужими взглядами.

Люди вокруг шевелились, дышали, пыхтели, покашливали. Я теребила кружевные чёрные перчатки, шов под большим пальцем колол кожу.

Домашняя церковь казалась чужой, незнакомой, слишком тёмной и тесной, душной.

Мы стояли здесь почти так же три года назад, когда не стало дедушки. Почти – но всё-таки по-другому. Отходные молитвы звучали тогда иначе, с мягкой печальной интонацией. Мы провожали в последний путь старика. Принц Филипп, британский консорт и дедушкин троюродный брат, был с нами, крестился по-православному. Я на него смотрела и думала, что они с дедушкой очень похожи. А он после службы тронул меня за подбородок, кривовато улыбнулся и сказал:

– Ну, и правильно, сколько можно было небо коптить? Реветь-то только не надо, он этого не любил. Выше нос, все там будем, и лучше бы вот так, как он. Старым и быстро.

Я чувствовала тогда боль, одиночество, но также я знала, что всё… естественно. Даже правильно. Дедушка теперь вместе с бабушкой, как он и хотел. А мы остаёмся, дети, внуки, и будем помнить его, будем благодарны ему за всё, что он дал нам.