Юсупову – я читала это в его взгляде – было всё равно.

– Ближайшие девять дней будут самыми спокойными, – продолжил он, складывая руки на коленях. – Завтра Его Величество желает видеть вас в одиннадцать часов утра в Деревянном кабинете. Насколько мне известно, также приглашены Их Высочества великие князья Фёдор Петрович и Ярослав Петрович. Послезавтра состоятся похороны. А дальше, если пожелаете, вплоть до вашей присяги как наследницы престола можно будет уехать из столицы. Например, в Петергоф.

Несмотря на вежливые обороты, «если пожелаете», звучало это как прямое и конкретное распоряжение оставить Питер на несколько дней. Только в тот момент у меня уже не осталось никаких сил, чтобы спорить.

– Если у вас возникнут любые вопросы или проблемы, я буду рад помочь, Ваше Высочество. Мой номер уже добавили в адресную книгу вашего адаманта, прошу, звоните в любое время.

– И в пять утра? – спросила я раздражённо. – Или всё же слишком рано?

Не вставая с места, князь обозначил поклон и сообщил:

– Для вас я на связи в любое время дня и ночи.

Несмотря на состояние полной опустошённости, я дала себе слово: непременно как-нибудь позвоню ему. Причём не в пять утра, а в четыре. И, желательно, с ерундой. Мелочно, конечно, но эта мысль придала мне немного сил. Их как раз хватило, чтобы завершить аудиенцию.

А на следующий день меня ждала встреча, которая по-настоящему пугала. Что скажут мне старшие? Думалось: ничего хорошего.

Мем, авторство неизвестно:

«Царь Константин: На, держи наследника.

Юсупов: роняет.

Царь Константин: На, держи ещё наследника.

Юсупов: ???».

«Москва и москвичи», блог:

«А может, Федю нашего Константиновича в наследники? Во-первых, он мужик. Во-вторых, он сделает Москву столицей. В-третьих, он проведёт скоростное метро по всей стране. Сплошные плюсы, минусов не вижу». На картинке – фотография градоначальника Москвы великого князя Фёдора Петровича.

Самый популярный ответ: «Айда петицию?».

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 17 апреля 2009 года.

Соня всё разузнала, и ей хватило мужества, чтобы рассказать мне правду. По официальной версии, машину цесаревича Павла Константиновича занесло на скользкой дороге. На самом деле, он значительно превысил скорость и не справился с управлением. Вместе с ним погиб его телохранитель. Судя по всему, тот пытался стабилизировать управление, но не преуспел.

По правилам, о мёртвых говорят либо хорошо, либо никак. Но в этом повествовании я дала себе слово быть честной. Мой брат был человеком эмоциональным, резким, склонным к капризам, упрямым, в чём-то очень себялюбивым, зато в других вопросах – щедрым до крайности. Он рос любимым, если не сказать залюбленным ребёнком.

Ему была совершенно чужда зависть, он принимал всеобщее почитание и восхищение как норму бытия. Пожалуй, он вовсе не верил, что в мире существуют люди, хоть в чём-то его превосходящие. Он был центром собственной Вселенной, она крутилась вокруг него. И даже сейчас, вспоминая его улыбку, сильный звонкий голос и растрёпенные густые волосы, я нахожу во всём этом немало обаяния. Павел жил на полную мощность, на всю катушку, страстно, влюблённо, без тормозов и границ.

Он не был святым. Он также не обладал глубоким умом или сильной волей. Но, если он смеялся искренне, нельзя было не засмеяться вместе с ним.

Да, он любил меня меньше, чем я его – вернее, меньше меня знал. Мы не успели познакомиться заново. На момент его смерти я едва-едва вышла из поры отрочества, меньше года назад окончила школу. Но мне хочется верить, что, если бы он не погиб, однажды мы стали бы близки, даже ближе, чем в детстве. Мы бы оба выросли.

Выросла только я. С каждым годом он кажется мне всё младше, всё более юным, наивным мальчишкой. Но сколько бы лет ни прошло, я продолжаю оплакивать его, своего дорогого старшего брата.

Тем вечером я боялась остаться одна в тишине и темноте спальни. Мы сидели в гостиной втроём – Вера в своём инвалидном кресле, мы с Соней – на одном диване. Даже не разговаривали толком, просто были вместе. Вера тихонько молилась, слов я разобрать не могла, но шелест её голоса успокаивал.

– Ты знаешь, о чём с тобой будут завтра говорить? – спросила в какой-то момент Соня.

Я покачала головой. То есть, конечно, можно было догадаться, что речь пойдёт о будущем России и о том, что я теперь – наследница престола. Но в остальном?

– Они расторгнут нашу помолвку с Уиллом, – сказала я.

Девочки не выглядели изумлёнными. В конце концов, было очевидно: Виндзоры не отдадут своего принца, внука королевы, на роль бесправного супруга российской государыни. Да и наши министры не придут от этой идеи в восторг: только британского вмешательства в государственные дела не хватало. Никто не позволит ему стать моим консортом – это не выгодно ни одной из сторон.

– Ты станешь государыней, Оля, – негромко, глубоким мягким голосом проговорила Соня. – Однажды. Теперь этого уже не изменить, да?

Я посмотрела на неё, чувствуя, как внутренности стискивает стальная рука. Но подруга была до страшного права.

Спать я так и не легла, несмотря на уговоры. До глубокой ночи делала записи в дневник, чувствуя, как кошмарный день понемногу уходит вдаль, превращаясь просто в слова на бумаге, а потом задремала за столом.

***

Я нервничала перед встречей с папой и дядьями. Даже не зная точно, что меня ждёт, внутренне содрогалась от дурных предчувствий, хотя в них не верю.

Папин Деревянный кабинет был репликой петровского Дубового из Петергофа – те же тёмные панели, резная мебель, массивный длинный стол, покрытый зелёным сукном. Только стул, похожий на трон, заменили современным ортопедическим креслом, да света здесь было больше.

Папа уже сидел на своём месте. У окна стоял, заложив руки за спину, высокий могучий Фёдор. Из троих братьев он выглядел самым старшим и самым внушительным, и не скажешь, что младше государя на два года. Когда-то они с папой были похожи как близнецы – высокие, плечистые, сильные. Тогда ещё оба носили бороды.

Сбоку у стола устроился в бархатном кресле, закинув ногу на ногу и поигрывая брелоком от автомобиля, великий князь Ярослав. На братьев он совсем не походил, и из всей нашей семьи имел худшую репутацию. Он был младше Фёдора на десять лет, неожиданный, очень поздний ребёнок. Воспитывался отдельно сворой мамок, нянек и наёмных гувернёров. Учился в Гёттингенском университете, два года прожил в Штатах, потом ещё три – в Париже, побывал в Африке и даже в Японии. При дворе появился всего пять лет назад, лёгкий, ловкий, с маленькой бородкой и аккуратными усами, со страстью к модному артхаусному кино. Носил пёстрые жилетки так, что не выглядел при этом глупо.

Траур ему совершенно не шёл.

– Вот и все в сборе, – произнёс папа, когда я вошла.

Ярослав гибко поднялся и подвинул мне кресло. Фёдор обернулся и тоже занял своё место по правую руку от венценосного брата.

Стало тихо.

Папа обвёл нас по очереди тяжёлым взглядом. Мне стало трудно дышать.

– Нет Павла, – наконец, произнёс папа. – В голове не укладывается… Вроде бы говорю, распоряжения какие-то отдаю, приказываю. А всё никак не могу поверить, что это я его хороню, а не он меня.

– Пути Господни неисповедимы, – густым басом проговорил Фёдор.

– Брехня, – встрял Ярослав. – Господь тут тут ни при чём. Соболезную, брат. Своих у меня нет, но если бы были, я бы, наверное, с ума сошёл.

– Сходить с ума мне нельзя, – отрезал папа. – На мне страна держится. Ладно, завтра поплачем, сколько хочется, а пока давайте о делах. Врачи дают мне месяцев десять, а если послушаемся того немца с его экспериментами, то и все полтора года выкроим. Чтобы Павел слегка повзрослел и нагулялся, времени бы хватило с запасом, он парень толковый… – «Был» повисло в воздухе. – А так совсем в обрез выходит. Оле нужно вникнуть в дела, примелькаться в народе и учиться как можно быстрее. Возьмём тебе учителей. Законодательная база, конституционное право – это первое. Основы дипломатии, геополитика. С языками у тебя, слава богу, всё хорошо, Протокол знаешь, но править пока не готова. Ну, скажи, чего хочешь. Я же вижу, ёрзаешь…