Сели мягко, с единственным толчком. Соня ещё крепче сжала мою ладонь и сказала тихо:

– Ты теперь наследница, Оля. Держи лицо. Просто держи лицо, ладно? Потом…

Волконская повторила её мысль, только развернула шире:

– Ваше Высочество, там внизу ждёт пресса. Её держат на расстоянии, но совсем разогнать не смогли. Можете ни на кого не оборачиваться, никому не махать, смотрите прямо перед собой, но не торопитесь, идите спокойным шагом. Кадров, на которых вы убегаете сломя голову, нам не нужно. Будут кричать, не сомневайтесь. Считайте, что на время вы оглохли – даже не поворачивайте голову. Вам нужно пройти шагов сорок до автомобиля, но они очень важны. Вы понимаете, Ваше Высочество?

Я всё это время не плакала. Глаза горели, но оставались сухими, а тут едва не разрыдалась как маленький ребёнок. От всего сразу: от этих нотаций, от участливого тона, от мысли, что меня будут фотографировать. Сейчас. Когда мой брат погиб!

Пришлось несколько раз сглотнуть и стиснуть руки в кулаки, чтобы ответить:

– Понимаю.

Как шли – под неожиданно тёплым для апреля солнцем по нагретому сухому асфальту взлётно-посадочной площадки, под прицелом десятков камер, – в памяти не сохранилось. Мелькали перед глазами мыски туфель – чёрных, новых и, как оказалось, очень неудобных. Раз-раз. Не слишком ли быстро? Зачем-то вцепилась в кружево платка, смяла.

Совершенно не думалось о Павлушке. Что угодно другое лезло в голову, пока машина в составе кортежа ползла по улицам российской столицы. Лондон вспоминался. Как накануне сбежали с Уильямом из-под охраны, накупили жареного арахиса в карамели и едва унесли ноги от туристов, пытавшихся сделать с нами селфи. Хохотали как два сумасшедших, половину арахиса просыпали, а остальным испачкались. Потом нас отчитывали как детей, ругали, стыдили. Перед телохранителем неловко было: он казался по-настоящему обиженным, что двое недорослей обвели его, опытного жандарма, вокруг пальца.

А ведь уже собралась Печальная комиссия, кто-то важный в траурных сюртуках или в мундирах разрабатывает каждый шаг погребальной церемонии. Очевидно, это те же люди, которые планировали бы нашу с Уиллом свадьбу. Причём, наверное, даже выражение лиц у них было бы такое же – для них это просто работа, которую надо сделать хорошо и ответственно, не уронив престижа дома Романовых.

Защипало в глазах и сделалось горько во рту.

Опять мысли не туда – захотелось есть.

Представилось, как дома плачут. Мама будет молиться, и нужно поддержать её, упасть рядом на колени, а мне хотелось с ней и с папой просто обняться, и пусть папа скажет, что всё будет хорошо. У него одного это выходит так, что веришь.

Над Зимним дворцом поникли штандарты. У ворот толпились зеваки, из-за которых пришлось включить полицейские мигалки. Сквозь бронебойное стекло отдельных слов было не разобрать, слышался только неровный гул голосов. Я старалась не смотреть в окно – боялась на лицах увидеть не скорбь, а любопытство или даже веселье. Лучше думать, что там вовсе никого нет, а голоса – это из радио.

Сразу в дверях меня встретил пожилой Орлов, папин вечный адъютант и помощник. Я его помнила столько же, сколько себя – лет с трёх. Покачал седой кудрявой головой, вздохнул и без соболезнований, без лишних слов повёл к папе в кабинет, слегка придерживая под локоть на ступеньках.

Дворец казался вымершим, слишком тихим и пустым.

Орлов толкнул дверь кабинета, заглянул первым и сообщил негромко:

– Ольга Константиновна здесь.

Папа стоял у стола, опираясь на него двумя руками. В рабочем сюртуке, который от мундира отличался разве что отсутствием погонов, застёгнутый на все пуговицы, серьёзный и хрупкий как старая китайская фарфоровая чашка. Сожмешь сильнее – лопнет с хрустом.

С тех пор, как профиль царя Константина выбили на монетах, прошло двадцать лет. Но не столько возраст изменил этого рослого сильного мужчину, сколько болезнь. Она высасывала из него все силы, выжигала изнутри. Вместо густых слегка вьющихся волос остался едва различимый пух, щеки запали, и кожа повисла складками.

Вдруг меня прошиб холодный пот от этого осознания: папа не всесилен, уже нет. И никогда больше не будет.

– Все свободны, – сказал он хриплым голосом, отпуская и адъютанта, и двоих министров, которые сидели с ним. – Подойди, Олюшка.

Я сняла платок, кинула его на стул у входа, пересекла кабинет и наконец-то оказалась в надёжных объятиях. Только раньше он боялся сжать посильнее, а теперь я соизмеряла силу. Плотину прорвало – я заплакала, утыкаясь ему в плечо.

– Олюшка…

Как в детстве, я плакала, а папа гладил меня по голове, распутывал прядки и узелки подвижными пальцами. Не просил перестать или успокоиться, просто ждал, когда всё кончится, прежде чем заговорить.

Потом слегка отстранился, достал из коробки бумажную салфетку, сунул в руку и, как маленькой, велел:

– Высморкай нос как следует, нечего хлюпать, ну! Сильнее сморкайся, посторонних нет. Вот так. А реветь прекращай, государыне это не подобает.

Я схватила ртом воздух и замерла, каменея. Слёзы прекратились в один момент. Эти слова прозвучали как окончательный приговор, который не подлежит обжалованию.

– Не лучшее, ох, не лучшее время для того, чтобы оставлять на троне девчонку, – вздохнул он, мгновенно превращаясь из заботливого отца в строгого монарха. – Но выбора нет никакого. Дядя, конечно, поддержит тебя, как может. И время у нас ещё остаётся, попробуем найти тебе опору понадёжнее, подучим слегка.

Мне раньше казалось, что глаза у папы серо-стальные, очень проницательные, но сейчас свет падал так, что они стали выцветшими, совсем стариковскими. Как у дедушки были.

– Не смотри так! – прикрикнул он. – Только шатаний и нарушений в порядке наследования нам не хватало. Ты теперь наследница, и не вздумай мямлить и ныть, что не готова и не хочешь!

Я виновато опустила глаза в пол. Действительно, хотела спросить: может, как-нибудь обойдём переписанный ещё Михаилом II «Акт о престолонаследии», чтобы трон унаследовал мой старший дядя, великий князь Фёдор Петрович. Вместо этого пробормотала слабо, срывающимся голосом:

– Папа… Павлушка?..

– А вот об этом не надо, – оборвал он меня. – Заговорю – меня с ним хоронить будете. Вон, к матери пойдёшь, там войте на два голоса, сколько влезет, а мне некогда.

Я подняла голову и посмотрела папе в глаза. Больше плакать совсем не хотелось. Скорее уж кричать. Папа отошёл от стола, поднял голову и добавил, почему-то ещё строже:

– Сейчас пойдёшь к себе, переоденешься, умоешься с дороги, причешешься, а то растрёпанная совсем. И через час… – вздохнул, – женщины! Через полтора часа готовься принимать у себя Николеньку.

– Но… – начала было я, но толком и рта не успела раскрыть.

– Без «но»! Юсупов тебе нужен, не мне, так что будь к нему добра и внимательна. Считай, что он теперь тебе вместо правой руки. Или второй головы. Поняла? Ну, хорошо. А теперь иди, иди, дел много, спешу! – Он вдруг сделался суетливым и погнал меня прочь.

Я вышла, а в ушах стояли его слова: «Заговорю – меня с ним хоронить будете». Наверное, работа – единственное, чем можно заслониться от такого огромного страшного горя. Но помогает этот рецепт только в том случае, если работа ещё больше и страшней.

Пока шла к себе, переодевалась (в основном, Сониными руками: сама плохо соображала, где там какой рукав), думала про разное. Про то, что на сборы мне нужно вовсе не полтора часа, а минут двадцать, и это с приёмом душа. Про папу. Про Павлушку скорее уж старательно не думала, слишком боялась расклеиться.

И, конечно, про Юсупова, который папе «Николенька», а всем остальным – государственный советник охраны, личный секретарь цесаревича, светлейший князь Николай Александрович.

Князь не был моим любимцем при дворе. Он был папиным протеже, и тот его, как по мне, слишком уж выделял. В детстве «Николенька» меня раздражал. Появлялся у нас, вечно такой аккуратный, не бегал, говорил важно, будто нарочно медленно и сухо, как по писаному.