Меня пробила дрожь, как и всякий раз, стоило об этом задуматься. Захотелось немедленно вернуться. Пусть службы, пусть платья, пусть двор Зимнего, от которого с души воротит, зато папа там.

– Ты знаешь, – произнёс Уилл заботливо, – это такая болезнь непредсказуемая. Говорят, что дело плохо, а завтра он проснётся – и всё, пошёл на поправку. Такое бывает. Вон, дядя Джордж тоже болел, облысел совсем на химии, похудел, а потом вылечился, и ничего… Извини.

Какое-то время мы пролежали молча, а потом начали толкаться и пихаться. Мрачные темы и разговоры остались в прошлом, и поляну снова огласил хохот младших детей двух самых известных монархических династий Европы.

– Хватит! – простонал Уилл, держась за живот, вдруг встрепенулся, поднял голову и спросил: – Это что там?

Опасаясь ловушки, я обернулась осторожно, но нападения не последовало. А стоящий далеко на краю поляны телохранитель посторонился, пропуская к нам человека, не узнать которого было невозможно.

Арина Витальевна Волконская возглавляла русскую делегацию в Лондоне и, официально, вела переговоры об объёмах поставок газа. А неофициально – приглядывала за тем, чтобы я развеялась и отдохнула, но не натворила бед. Она была не просто сильным дипломатом – страшным. Обличье водонапорной башни и манеры фабриканта, торгующегося, как в последний раз. Кого не могла подкупить или уговорить – давила, а умные сами расступались на её пути.

Она двигалась в нашу сторону, чеканя шаг как на марше. Игры и возня оказались забыты. Я тут же подскочила с места, расправила свободную рубашку в цветочек и остро пожалела, что не успеваю обуться и опустить штанины. Перед Волконской хотелось выглядеть пристойно.

Сама она носила удлиннённый сюртук почти мужского покроя, тёмно-зелёный, с двумя рядами серебряных пуговиц, и строгую юбку до середины икры. На ногах – тупоносые ботинки вместо туфель. Волосы совсем короткие, тёмные, с заметной незакрашенной сединой.

Остановившись, Арина Витальевна поклонилась: согнулась буквой «г» с высоты своего громадного роста. Книксенов она не признавала.

– Добрый день, Арина Витальевна, – произнесла я, невольно стараясь ещё ровнее выпрямить спину.

– Добрый день, Ваши Высочества, – ответила она таким тоном, что сразу стало ясно – никакой он не добрый. – Сэр, могу я поговорить с Её Высочеством наедине?

Уилл, конечно, понимал, что никакого разрешения у него не спрашивают, напротив, дают указания. Так что немедленно сообщил, что у него как раз есть дело во-он в той беседке. Неотложное.

Внезапно в облике Волконской что-то изменилось. Не скажу, что каменно-твёрдое рубленое лицо сделалось сочувствующим или ласковым, но я отчетливо увидела её попытку быть мягче. В груди остро, болезненно кольнуло.

«Папа!» – подумала я с отчаянием. «Папа-папа-папа!»

А ведь были уверены, что ещё есть время! Строили планы.

– Только что звонил ваш отец, – произнесла Волконская, вдребезги разбивая страшные предположения. – Боюсь, я принесла вам дурную весть, Ольга Константиновна. Дело в вашем брате. С прискорбием должна сообщить вам о кончине Его царского Высочества цесаревича Павла Константиновича. Он погиб в автомобильной аварии два часа назад.

Я не сразу осознала услышанное. Покивала, даже, кажется, что-то ответила или спросила – не знаю. Но меня словно заморозило. Я вдохнула – и не смогла выдохнуть, лёгкие сжались, в горле перемкнуло. А потом я почувствовала прикосновение широкой сильной ладони к плечу и увидела искреннее сочувствие в глазах железной Волконской.

Сквозь шум в ушах донеслось:

– Нужно немедленно вылетать в Петербург. Его Величество ждёт вас во дворце, за Её Величеством послали. Пойдёмте, Ваше Высочество, я вас провожу.

Я не простилась с Уильямом, даже не оглянулась. По правде говоря, я вообще забыла о нём, так бы и ушла босиком, если бы Волконская не сообразила и не помогла мне надеть кроссовки. До выхода из сада она меня вела, придерживая, потом отпустила – и я была вынуждена самостоятельно переставлять ноги.

В голове осталась одна, страшная огромная мысль: «Он погиб в автомобильной аварии». И ещё – ненужное, излишнее – «два часа назад». Как будто это указание времени что-то меняло.

Тогда я ещё не осознала последствий. Но теперь знаю точно: вместе с цесаревичем Павлом Константиновичем, которого мы все звали нелепо-старомодным именем Павлушка, умерла и часть меня – моя свобода, мои мечты, моё придуманное до мельчайших деталей лёгкое будущее.

В тот момент, когда остановилось сердце моего брата, я стала наследницей великого государства – России. И я была совершенно к этому не готова.

Я была юной девушкой своего времени, поэтому, конечно, пользовалась соцсетями – неофициально, под фальшивым именем и с категорическим условием не публиковать фотографии. В день смерти Павлушки мне было не до ленты в «Друзьях». Я не знала, что и кто писал об этой страшной трагедии. Но, садясь за свои записки, я поручила найти и собрать наиболее популярные мнения обо всех событиях, которые хотела бы осветить. Привожу их не редактируя, даже при том, что некоторые причиняют мне боль.

«Царская семья навсегда», блог:

«Админы тоже в шоке, невозможно поверить, что это правда. Паша – наше солнышко. Ты жив в наших сердцах». На картинке – горящая свеча.

«Кровавая революционерка», блог:

«Давайте по сути. Мажора даже короновать не успели, допрыгался раньше. Пойду поплачу. Ещё две-три таких аварии, и Россия вздохнёт свободно. За комменты в духе „как мы будем жить без Павла“ – бан». На картинке – фотография Павла, перечёркнутая красной линией.

«НеГраф», блог:

«О трагедии мы уже высказались, более подробный разбор произошедшего по фактам, с виновными и пострадавшими, выйдет в субботу. С политической точки зрения, нам сейчас очень невыгодна смена наследника. Тем более, что все альтернативы выглядят куда менее убедительно. Ждём официального ответа от Зимнего, после этого будем обсуждать перспективы». Картинка отсутствует.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 16 апреля 2009 года.

Соня уже ждала меня в самолёте. Как увидела – крепко обняла, прижимая мою голову к своему плечу. Отпустив, взяла за руку и повела к передним сидениям, устроилась рядом.

В то время моё окружение было не слишком велико. И, не считая Уильяма, у меня был только один по-настоящему близкий друг – Софья Каменская. Наша разница в возрасте – два года – в те времена казалась сокрушительной. Соня старше, Соня сильнее, Соня была в настоящей экспедиции в южноамериканских джунглях. А ещё в школе к ней в спальню однажды пролез мальчишка-кадет, и они целовались.

В общем, думаю, понятно, почему я ей восхищалась.

Если бы не она, не представляю, как я пережила бы трёхчасовой полёт из Лондона. Она всю дорогу держала меня за руку, не утешала, не пыталась приносить соболезнования – просто была рядом. За час до посадки Соня нашла в чемоданах чёрное платье и сама привела его в порядок, помогла мне одеться. Голову покрыла кружевным платком, что-то там подколола, завязала. Я себя ощущала большой неповоротливой куклой.

На распухшем языке вертелись обрывки слов. Я хотела знать, как всё произошло, что, почему… А спросить боялась. Вдруг ответят? А не ответят – ещё хуже, так и будет ничего неясно.

Перед посадкой я прижалась носом к иллюминатору. Там из облаков уже вынырнула береговая линия, виднелись расчерченные как по линеечке поля, просматривались города. Мы приближались к Петербургу – или он тянул к нам свои мраморно-стальные руки, так и норовил сомкнуть в объятиях.

Передёрнуло. Я не очень люблю родной город, но до сих пор мне в голову не приходили подобные жуткие образы, отдающие не то Пушкиным, не то модным ужастиком московского производства.