– Вы знаете, государь, что я готовилась к поступлению в Кембридж. Возможно, этого хватит, чтобы меня взяли теперь в наш Санкт-Петербургский царский?..

С тяжёлым вздохом Фёдор наклонился вперёд и сказал:

– Не до университетов!

– Но…

– Федя прав, – кивнул папа, – не до них.

Мне стало ещё хуже— тоскливо и пусто. Я понимала, насколько верно всё говорит папа, но мне не делалось от этого легче. Университет был моей мечтой. Четыре года старшей школы были лучшим временем в моей жизни, и я отчаянно хотела вернуться в ту атмосферу учёбы на равных, мечтала изучать историю, дружить с однокурсниками и готовиться к экзаменам, как все. Но мои желания никоим образом не учитывались при составлении планов моей же жизни.

– На следующее воскресенье назначим присягу. Будешь ездить с визитами. Города, заводы, встречи делегаций и прочее. Послушаешь, как люди разговаривают, попробуешь силы. Сразу, как пройдёт большой траур, начнёшь со мной принимать отчёты Кабинета министров. В июне внеочередное заседание Думы, получишь все законопроекты, изучишь, расскажешь, что там поняла и что думаешь. Вот, кажется, и всё.

У меня сердце стучало где-то в горле, руки подрагивали. Папа, не глядя на меня, обратился к Фёдору:

– Что Москва?

– Стоит, – отрезал тот. – И дальше будет стоять, хоть об этом у тебя голова может не болеть.

Фёдор Петрович был губернатором Москвы уже лет десять. И его любили в народе – а это для градоначальника большая редкость.

Отдельно сказали про помолвку с Уильямом – тут мы с девочками всё поняли правильно, и это сообщение прошло практически мимо меня. Немного поговорили про завтрашнюю церемонию, а точнее, про тех, кто должен был её посетить. И, наконец, папа обратился к младшему брату:

– Ты, Ярослав…

– Как мило с твоей стороны вспомнить о моём существовании, – осклабился тот, по-мальчишески поднимая тяжеленное кресло на задние ножки. – Ты не переживай, я тихо сижу и ничего не делаю.

– А пора бы уже чем-нибудь заняться, – оборвал его Фёдор резким тоном.

– Ну мне город не дали… – протянул Ярослав.

– Тебе предлагали Пермь.

– Даже не знаю, почему это я отказался? Наверное, денег на бензин жалко, из этой глуши выбираться в люди. Итак, что – Ярослав?

Папа и князь Фёдор переглянулись. Фёдор покачал головой, а папа продолжил, словно его и не перебивали.

– Ярослав, если тебя не затруднит, возьми на себя англичан и немцев. Встреть как полагается и проследи, чтобы они завтра не совали носы, куда не надо. Очень выручишь.

Вот только я видела, что папа сжал руку в кулак, это вежливое обращение далось ему непросто. Как же горько! Он потерял сына, любимца, наследника, но не мог даже оплакать его как следует, потому что вынужден был думать о будущем страны.

Я должна была брать с него пример. Но я не могла! Сквозь боль утраты поднималась злость. Как Павлушка мог так поступить! Как он мог сделать это с папой? С мамой? Со мной?

Глаза запекло, пришлось прикусить губу, чтобы не заплакать прямо там, в кабинете, пока папа и дядья переговаривались о своих делах и о том, кого мне выбрать из педагогов и наставников, где мне лучше бы уже начать представлять интересы российской монархии, пускать ли к армии и флоту.

Не знаю, как я продержалась до самого конца этого семейно-государственного собрания. Когда папа отпустил братьев, я несколько раз сглотнула, вытерла глаза и попросила, стараясь, чтобы голос не так сильно дрожал:

– Папа, пожалуйста, разреши мне учиться в университете. Подожди, послушай… Я всё успею совместить, это не будет мешать моим обязанностям и…

– Нет.

Я резко встала. У меня не выходило облечь в слова то, о чём я думала в тот момент. Пока мысли крутились в голове, они звучали разумно. Этот университет, факультет истории – единственное своё, что я могла себе позволить. Кусочек меня, моей жизни посреди громадных и совсем чужих государственных дел. Не отвоюю себе эту малость – и от меня вообще ничего не останется!

Но если попытаться выразить это словами, я знала, прозвучит по-детски, эгоистично, глупо.

– Пожалуйста… – пробормотала я, опуская голову.

– Не шмыгай носом и не сопи, ты будущая государыня! – повысил голос папа. – Голову прямо, подбородок вперёд. Вот, так лучше. Свободна.

Прямой спины, поднятого подбородка и отстранённо-равнодушного выражения лица мне хватило аккурат от папиного кабинета до собственной спальни. Там я закрыла дверь, повернула ключ в замке и стекла на пуфик у стенки, сжалась в комок, меня затрясло.

Дрожащими руками достав адамант, я быстро нашла нужный контакт, нажала «Вызов» и прикусила губу. Подумаешь, останется след! Завтра всё равно надевать вуаль. Солоноватый привкус крови, боль – всё лучше, чем голодная пустота в груди. Сэр Хокинг писал, что чёрные дыры засасывают в себя всё, что окажется рядом. Мне казалось, что во мне открылась одна такая, маленькая, но жадная и злая.

Считала гудки. Один, два… на четвертом вместо приветствия в динамике раздалось:

– Наконец-то! Боялся сам тебе звонить, мало ли, чем занята. Эй, ты как?

Уилл начал на английском, а в конце перешёл на русский. Голос его звучал обеспокоенно и сочувственно.

Я шумно всхлипнула, но ничего не смогла ответить. Уилл вздохнул и произнёс:

– Завтра уже увидимся. Я вылетаю рано утром. И Маргарет будет.

Прямо сейчас, пожалуй, только эти слова и могли меня хоть немного взбодрить. Мысль о том, что рядом будут мои настоящие, близкие друзья делала неподъёмную ношу на плечах чуть-чуть легче.

– Скажи что-нибудь.

– Что-нибудь.

– Уморительно-смешно. Это правда? Ты теперь – наследница престола?

– У них не было выбора… Папа назначил бы дядю, конечно. Все были бы рады. Но у него нет никаких оснований, если только я не совершу что-нибудь ужасное. А это бросит слишком уж заметную тень на семью, чего мы не можем себе позволить, поэтому…

– То есть я не могу предложить тебе срочно выйти замуж за трижды разведённого голливудского актёра-иудея, который принял аскезу?

Я шмыгнула носом и, против воли, улыбнулась. Уилл не мог этого видеть, но каким-то образом почувствовал, потому что добавил:

– Так немного лучше. Меньше хлюпаешь носом.

– Что вы все прицепились к моему носу! – возмутилась я.

– Выдающийся, привлекает внимание, что тут поделаешь? Слушай, бабушка тоже не была готова занимать трон, и посмотри – она великая королева.

– Ей было не в… – Я сбилась на длинном слове. – Не в-в-восемнадцать, Уилл! Они сказали, что я не смогу учиться. То есть – учиться как все. Что это не обсуждается. Они даже не спросили моего мнения. И насчёт нас с тобой – тоже.

В трубке повисла недолгая шуршащая тишина.

– Они всё отменят, да? Наши не позволят мне сменить веру и отречься от прав на престол…

– А наши никогда не допустят, чтобы Виндзор стал русским консортом.

Мы говорили о важном, но всё не о том. Никак я не могла заставить себя произнести то, что болезненно цеплялось за язык. Уильям меня опередил:

– Я не могу уложить в голове, что Павлушки нет. Вроде всё понимаю, а…

Хоть моему собеседнику этого и не было видно, я мелко покивала. Я тоже не могла уложить этого в голове, поверить, признать и принять. Иногда говорят, что в минуты трагедии чувствуешь себя как во сне. Ни разу не ощущала этого. Боль была реальной, страх был реальным, и смерть брата – тоже. Мне хотелось не очнутся от кошмара, а открыть глаза в беззаботном счастливом вчера и там навсегда потеряться.

– Мне страшно, – пробормотала я, зная, что Уилла могу не стесняться. Уилл свой, роднее и ближе просто нет, даже Соня и Вера немного дальше. Они друзья, а Уилл… С ним я могла побыть настолько откровенно-жалкой.

– Мы со всем разберёмся, – неожиданно серьёзно, неузнаваемым голосом, ниже на тон, чем обычно, отозвался Уилл. – Хочешь – поселюсь в Питере, буду рядом. Мы с этим справимся.

– Кто ж тебе даст?

– А кто мне запретит? Бабушка хочет, чтобы я съездил в Южную Африку на две недели. Вернусь оттуда и объявлю, что заинтересовался гжельским фарфором. Или архангельскими центрами обработки данных. Такая фантазия у меня: лучше понять ваши информационные технологии, может, привезти к вам студентов на стажировку. А пока мои студенты будут постигать тонкости сумрачного русского программирования, дом Романовых, конечно, окажет мне гостеприимство. Не бросать же принца на Крайнем Севере!