Ничего правильного в прощальной церемонии с Павлом не было.

– Примите мои соболезнования, Ольга Константиновна, – проскрипел на ухо старый Шувалов. – Такое горе…

Я пожалела, что вуаль недостаточно плотная, увидела, как бесстыжие любопытные глаза шарят по лицу. Орлов напрягся, дёрнулся в мою сторону, но его опередили.

– Ольга Константиновна выслушает вас позже, – послышалось сзади, – давайте, граф, дадим семье время попрощаться. Прошу!

Я обернулась через плечо и увидела, как пальцы Юсупова сжались на плече Шувалова, и тот отступил, бормоча извинения.

Юсупов меня выручил, но я ощутила себя под охраной чьего-то чужого сторожевого пса. Некомфортно, пусть в этот раз он и не мне вцепился в горло.

Из Зимнего вышли сразу на Невский. Апрель в Петербурге часто бывает холодным, дождливым, промозглым, но в тот день светило ослепительное солнце, и под платьем по спине стекал пот.

Процессия ползла медленно, под оркестр, колокольный перезвон и пушечные выстрелы. Сразу за патриархом и церковными служителями ехал катафалк, запряжённый шестёркой вороных лошадей. Мы шли следом, едва переставляя ноги. Мне было невыносимо жарко и до крика мучительно.

Дедушка, Павел. Как много времени пройдёт, прежде чем я пойду за папиным гробом? Только лошадей будет восемь, да народу соберётся ещё больше.

Я старалась не оглядываться, чтобы не видеть, как хвостится траурная толпа: иностранные гости, государственные сановники, Павлушкины сослуживцы и друзья, дворяне попроще, работники дворца.

Колонна змеилась по перекрытым улицам, горожане высовывались из окон, перегибались через заграждения, кто-то махал флажками, кто-то плакал, слепили вспышки фотокамер. Жандармы в приметном ярко синем стояли через каждые полтора метра, как столбики. На ветру хлопали флаги. Оркестр что-то утомительно ныл.

Я натёрла ногу и слегка приподнимала пятку из туфли, пока останавливались возле каждой церкви на краткую литию.

Никогда не любила Петропавловский собор – место упокоения русских монархов. Он холодный, больнично-зелёный и в то же время излишне декорированный. Такое кричащее, даже нет, вопящее во всю глотку барокко. Это место не подходит ни для молитв, ни для размышлений, ни тем более для горевания. И Павлушка его не жаловал.

Мы с ним как-то, стоя на пасхальной службе, обсуждали, что уместнее всего собор смотрится в будние дни, когда после заутрени пускают туристические группы. Вот эти люди в шортах и футболках «Россия навсегда», «Люблю Питер» и «За царя», темнокожие улыбчивые экскурсоводы почти всегда индийского происхождения, потрескивание динамиков аудиогидов делают Петропавловский живым. Как будто он специально простоял три века, чтобы стать фоном для фото.

Гроб сняли с катафалка.

Папа встал спереди, к правому углу, но я сомневалась, что он на самом деле поднимает такую тяжесть. Скорее всего, основной вес приняли на себя Фёдор, Ярослав, мои двоюродные дядья Владимир и Симеон и трое сановников помоложе.

В храме притушили свет, добавили чёрных драпировок. Гроб поставили в центре, лицом к алтарю.

Папа с трудом выпрямился, и Фёдор почти незаметно поддержал его за плечи. Потом повернулся к маме и что-то ей сказал. А ко мне подобрался Ярослав, огладил свою модную бородку и прошептал:

– Как ты, малышка?

Я вздохнула, понимая, что от родного дяди никто меня не защитит, и покачала головой. Что тут ответить? Хорошо – ложь. Плохо – уже похоже на жалобы.

Мне хотелось одного: чтобы сейчас всё и закончилось. Дошли, отпели, похоронили, только бы не возвращаться сюда завтра. Пахло по-церковному, ладаном, благовониями, до головной боли.

В кино в этот момент вставили бы монтажную склейку. Вот, гроб поставили в церкви, новый кадр – уже люди идут попрощаться, а следом сразу же усыпальница. И для телевидения всё именно так и порежут. В репортаж не войдут эти часы ожидания и вой, который вырвался у мамы, когда мы вернулись домой.

На следующий день моросило. Сквозь оконные стёкла собора виднелась питерская серость. Я держала в руках свечу и боялась дышать – пламя уже дважды затухало, и кто-то торопливо разжигал его заново.

А ещё было холодно. Отопление выключили на время нахождения гроба в церкви, да так и не включили. Первыми подошли прощаться папа с мамой. По очереди коснулись губами иконы на груди и венчика на лбу, а мама, не выдержала, дотронулась до щеки. От этой картины меня пробрала дрожь, которую пришлось скрыть: за прощанием хищными глазами следили камеры. Под их ледяными взглядами у меня затряслись колени, и я шла к гробу очень медленно. Не хотелось смотреть. И целовать не хотелось тоже. Это не Павел! Только его тело. Как снятый костюм. Кто станет целовать сброшенные ботинки?

Так дедушка говорил, когда объяснял мне всё про смерть. Я бы хотела знать, что он ошибался, но понимала – отнюдь нет. Наш Павлушка уже не здесь.

На поминки собралось народу не меньше, чем гуляло бы на дне рождения цесаревича. И, не считая нарядов, разницы особой я не находила. Тот же Геогриевский зал, те же небольшие, по европейской моде, столы, даже распорядитель тот же.

Приехало немало иностранцев. Уильям и Маргарет представляли сдержанную британскую делегацию. От Германии приехала Вильгельмина, моя троюродная тётушка, которая по возрасту годилась скорее уже в бабушки. Габсбург-Лотарингский дом от визита отделался, не иначе – прислал шестнадцатилетнего бледного Леопольда в сопровождении унылой свиты.

Махарани Индии отправила сразу троих сыновей, возможно, с дальним прицелом: вдруг один из них приглянется будущей российской государыне?

Не приглянулись. Как по мне, выглядели они совершенно одинаково, а на их чёрных церемониальных костюмах одинаково сверкали драгоценные камни. Я поняла, что различить их между собой не способна.

Сербы, болгары, румыны держались немного в стороне. Их занимал кто-то из дипломатического корпуса.

Папа разговаривал с Президентом Соединённых Штатов Америки – огненно-рыжим здоровяком ирландских кровей.

Японцы и османы блистали отсутствием, за что, пожалуй, надо было благодарить Господа. Только скандалов не хватало.

Юсупов так и ходил за мной следом, на манер навязчивого телохранителя-новичка. Зато справлялся со своей работой великолепно, я не могла этого не признать: как только кто-то пытался заговорить со мной, князь ловко подхватывал беседу и разделывался с болтуном.

Уильям пробрался ко мне через толпу, сунул в руку стакан виноградного сока и остался стоять рядом. Уже ближе к концу заметил негромко, на ухо:

– Знаешь, о чём подумал? Нам не придётся смотреть друг другу в глаза после брачной ночи.

– Я не увижу тебя голым, – согласилась я.

– Ты уже видела меня голым.

– Всё хочу забыть это зрелище! Зачем ты напомнил?!

И теперь мне пришлось сдерживать улыбку, а не слёзы. Невозможный человек! Маргарет подошла следом, и с ними двоими я сумела продержаться до конца.

***

С марта по июль большую часть парка и зданий Петергофа закрывали для туристов. Бывали дни, когда мы уезжали сюда

Папа принимал здесь официальные визиты, мама ездила по благотворительным делам в пригород. А мы оказывались почти полностью предоставлены самим себе.

Воспоминания настигали, и я решила не бежать от них. Одевшись потеплее, вышла в парк, но не задержалась в нём, даже чтобы покормить серых белок, ещё не перелинявших с зимы. По расчищенным дорожкам, мимо тающих ноздреватых сугробов, я вышла к заливу и остановилась на берегу. В этом году вода толком и не замёрзла, зима выдалась тёплая. А теперь и с камней сошла наледь. Только дуло обжигающе-холодным ветром, но я накинула капюшон куртки.

Когда мне было пять, а брату – целых одиннадцать, мы проводили на берегу дни напролёт. Сначала играли в Хозяйку медной горы, потом в Петра I. Конечно, игры выдумывал Павлушка, а я послушно исполняла отведённые мне роли, в глубине души очень ими гордясь. Если нас двоих не хватало, собирались няни, гувернёры и телохранители.