Когда я вернулась к себе, в гостиной застала чаепитие в самом разгаре. К Вере и Соне присоединилась Машенька, мамина фрейлина – пухленькая круглощёкая англичанка Мэри Сомерсет, отправленная к нашему двору на воспитание и влюбившаяся в русскую культуру.

Увидев меня, Машенька подскочила, сделала короткий книксен и кинулась обниматься. Я прижала её к себе, вдохнула запах васильковых духов и честно сказала:

– Здорово, что ты здесь.

– Так меня царица к вам погнала. А я и пошла с удовольствием, так соскучилась по тебе, Олечка! Мы с девочками говорим: какой всё же ужас! За тебя особенно сердце болит!

Я погладила Машеньку по руке, села к столу и взяла из рук Сони чашку чая. Вместе с тем поймала утомлённый взгляд. Мы все любили Машеньку, но говорить она могла часами без остановки. У Сони была теория, что она просто наслаждается своей способностью одолевать русскую фонетику.

– Мне показалось, или тебя провожал Милославский-Керн? – спросила Соня, когда Маша взяла паузу.

– Да, подошёл выразить соболезнования, мы немного поболтали.

– Странно, как его в Петергоф занесло? А впрочем, – Соня пожала плечами, – они сейчас зачастят. Всем хочется внимания будущей государыни. Ещё начнут тут серенады петь и стихи читать.

– Только не стихи! – воскликнула я. – Мне Саши Пушкина хватило!

Девчонки прыснули: незадачливый поклонник год за мной ходил, читал то стихи своего знаменитого предка, то собственного сочинения. Когда он ушёл служить в армию, я вздохнула с облегчением.

– Значит, конфеты дарить будут.

Подумав, я возразила:

– Мне кажется, Милославский-Керн не из этих. Он не навязывался, не клялся в вечной верности. Вообще… с ним было приятно поговорить.

– А ещё он красавчик, – хмыкнула Соня, откидываясь на спинку стула. – Что делает разговор приятным вдвойне.

– Соня!

– Что – Соня?!

– Эх, – вздохнула Машенька, – а князь Юсупов всё равно привлекательнее.

Мы с Соней одинаково закатили глаза.

– Он на Болконского похож.

– Это спорно, – дипломатично заметила Соня, и мы все провалили задачу «Не ржать». Как по мне, у Юсупова с Болконским не было вообще ничего общего.

– Глазами! – воскликнула Машенька.

– Что ж, – вздохнула Соня, – возможно. Но если выбирать…

– Учитывая, что Юсупов – мой секретарь, выбирать нам не приходится, – печально напомнила я. – Ну, вот, Маша сейчас будет проситься к нам.

Она надулась, но ненадолго. Протянула:

– Какой мужчина!

– Старый уже, – впервые за весь шуточный разговор подала голос Вера. – Сколько ему? Тридцать пять?

– Тридцать два, – поправила её Соня. – В принципе, очень даже неплохо. Что делать с мальчишками? Ни вкуса, ни ума… Но нет, князь Юсупов в этом плане мне совершенно неинтересен, у него страстный роман с царскими регалиями. И время от времени он совершает адюльтер с Кабинетом министров.

Рассмеялись все, даже оскорблённая в лучших чувствах Машенька.

Можно подумать: и не стыдно нам было хохотать в голос? В такое время! Но мы были юны, полны жизни. А ещё здесь, в Петергофе, в эти дни мы были предоставлены сами себе. Все понимали: очень скоро закончится наша свобода. Поэтому болтали и смеялись, отгоняя прочь все тревоги и мысли о будущем.

В те дни у нас установился странный, но чёткий распорядок. Мы посещали церковь каждое утро. Потом завтракали, мама с приближёнными у себя, мы с девочками – сами. Иногда готовили. Я тот ещё кулинар, а вот Соня печёт блинчики едва ли не лучше профессиональных поваров.

После завтрака расползались, кто куда. Я уходила бродить по парку, заглядывала в художественную студию в открытой части или просто сидела у залива.

К обеду стягивались визитёры – и волнами текли до самого вечера. Траур позволил нам избегать приёма гостей, но это не значило, что нас по-настоящему оставили в покое. Нам выражали соболезнования, сидели в приёмных покоях, гоняли бесконечные чаи. Официально приезжали, конечно, к маме, но смотрели по большей части на меня.

Надарили под выдуманными предлогами горы подарков – я их даже не открывала, а двух щенков борзых немедленно отправила в московскую царскую псарню. Противно, честное слово!

Только после шести вечера мы снова оказывались предоставлены сами себе. Тут уже собирались у меня. Мамины фрейлины, которые помладше, тоже приходили. Шумной девчачьей компанией, в домашних платьях и чуть ли не в пижамах, мы болтали, смотрели фильмы или играли в настольные игры. Я невольно думала, что не хватает принцессы Маргарет – она обладала талантом выигрывать в любые игры, даже если только что узнала правила. Каждый раз обещали друг другу, что пораньше разойдёмся спать, а в итоге засиживались до часу ночи, чтобы утром мучительно подавлять зевки на службе.

***

Соня быстро сказала:

– Тебя Юсупов ждёт. Его проводили в Голубую гостиную.

Я только вернулась с прогулки, голова была где угодно, но не в предстоящих делах. Скинула подруге на руки пальто, переобулась, быстро пригладила волосы руками и спросила:

– Давно ждёт?

– Минут десять как. Я спросила, может, тебе позвонить… – Соня пожала плечами. – Отказался.

Я входила в гостиную раздражённая. С чего бы вдруг визиты без предупреждения? Я намотала кругами километров десять за утро, устала, вспотела, хотела принять душ. А вместо этого – такой вот неудачный каламбур – вынуждена принимать князя. Причём отнюдь не в гомеопатических дозах.

Юсупов стоял у окна в уже знакомой мне позе, руки за спиной. Обернулся, поклонился и сказал:

– Простите, Ваше Высочество, что беспокою вас без предварительного звонка и доклада.

Я сглотнула и незаметно поправила складку на рукаве рубашки, но, конечно, это нервное движение не скрылось от глаз князя. Разозлилась ещё больше, но была вынуждена сказать:

– Я точно не знаю правил, но граф Зубов приходит к папе без доклада в любое время дня и ночи. Кажется, это привилегия личного секретаря. Садитесь, князь, прошу вас.

Решила, что отныне буду принимать Юсупова исключительно в английских гостиных с массивной мебелью. Возможно, там он не будет производить такого давящего и угрожающего впечатления.

– Благодарю, Ваше Высочество, – сообщил он прохладным тоном, опустившись на тонконогий стул. – Могу ли я узнать, как ваше самочувствие? Идёт ли вам на пользу уединение?

Взгляд цепких водянисто-голубых глаз проскользил по моему лицу, опустился ниже, задержался на забрызганных грязью чёрных штанах, снова поднялся, и мне стало ещё хуже. Да, я гуляла! Да, я не сижу в своей спальне круглыми сутками и не лью слёз! Но это не значит, что я не горюю!

– Всё в порядке, спасибо, – ответила я как можно спокойнее. – Как дела в Петербурге?

– Лучше, чем могли бы, хуже, чем мы надеялись. Смерть Павла Константиновича вызвала большой общественный резонанс: его любили в народе. У его усыпальницы по-прежнему стоят огромные очереди, в центре возле Дворцового моста кто-то поставил его портрет, к нему ежедневно приносят цветы. Было решено этот импровизированный мемориал не убирать, вместо этого приставить караул.

– А в соцсетях пишут: «Девчонка, убирайся в свою Англию», – закончила я, глядя немного в сторону. – Да, у меня есть доступ в Сеть.

После паузы князь сказал спокойно:

– Это к лучшему. Если бы вы впервые столкнулись с недовольством масс лично, это стало бы тяжёлым потрясением.

– Возможно, стоит их послушать. Да, я знаю про стабильность и соблюдение законов, но… – Я панически сжала руки в кулаки. – Никто не хочет видеть меня на троне. На самом деле, никто. А Фёдор Петрович…

– Если сейчас мы сами поступимся линией наследования, не пройдёт и трёх лет, как умельцы найдут где-нибудь незаконнорождённого ребёнка Павла и попытаются посадить его на престол. А наши зарубежные партнёры будут только рады раздуть в России пожар.

Юсупов замолчал, а мне сделалось мучительно неловко. Нашла, перед кем расклеиться! Я вдохнула носом, стараясь, чтобы получилось беззвучно, а мой личный секретарь бесстрастно продолжил: