— Прости, что таким стал. Но я исправлю. Ради неё. Ради себя.

На следующий день я подал заявление об уходе из администрации полностью.

Без скандалов. Без пресс-конференций.

Нужно очиститься. Нужно перестать цепляться за старое.

Я начал с малого: перевёл личные средства с наследства в фонд помощи женщинам, попавшим в трудные жизненные ситуации. Потому что знал, сколько боли я причинил одной.

Я приезжал к её агентству не для того, чтобы врываться в кабинет. Я стоял издалека. Смотрел, как она идёт по ступеням, сильная. Независимая. И понимал: такую женщину не просят вернуться. Такую завоёвывают. Заново. Сначала. По-настоящему.

Я отказался от встреч с друзьями, которые говорили: «Забудь. Найдёшь другую».

Нет. Не найду. Я хочу её. Или — никого. Я начал с поступков. Не слов. И каждое утро я вставал с одной мыслью: сегодня сделай хоть что-то, чтобы быть достойным снова посмотреть ей в глаза.

И это только начало.

***

Неделя за неделей. Время летело, а я оставался стоять на месте. Вернее, снаружи казалось, что стою. Внутри же я менялся. Каждый день. Каждый час.

Я не звонил. Не писал бессмысленных сообщений с мольбами и обещаниями. Она должна была видеть не слова — поступки.

Я ушёл из администрации сам. Без скандалов, без шума. Официально — по личным причинам. На самом деле — потому что хотел быть мужчиной, который больше не прячется за должностью, связями и властью.

Я устроился работать в частную компанию. Спокойно. Без игры в начальника. Без короны на башке.

Учился жить по-настоящему. Без понтов. Без лжи. Без самообмана.

Каждую неделю я переводил деньги в разные благотворительные фонды. Тихо. Анонимно. Без пиара. Помогал семьям, женщинам, детям. Это не было «искуплением». Искупить мне нечего перед ними — только перед ней. Но я хотел хоть немного сделать что-то правильное.

Я начал ходить к психологу. Раз или два в неделю. Говорил всё. Про мать, про отца, про свою вечную жажду доказать всем и себе что я «лучший». Про то, как в этой гонке потерял самое важное — её.

И учился быть честным хотя бы с собой.

Каждый вечер я заказывал в её любимом ресторане ужин — и отправлял курьера с запиской:

«Для самой сильной женщины. Спасибо, что учишь меня молчанием».

Она не отвечала.

Но я знал, она видела. И этого было достаточно.

Я держался подальше. Но при любом поводе — делал так, чтобы она знала: я рядом. Где-то в тени, но рядом. Не для того, чтобы мешать. Не для того, чтобы возвращать.

А для того, чтобы она не сомневалась: если когда-то захочет — я готов быть человеком, а не тенью прошлого.

Я звонил Никите. Просто спрашивал, как он. Предлагал помощь, если понадобится.

С Анной я разорвал всякие связи. Никаких разговоров, никаких оправданий, никаких «нам нужно обсудить». Она — из другой жизни, которой больше нет. Она была ошибкой, которую я готов вырвать наживо.

Шаг за шагом. День за днём. Я строил себя заново.

Чтобы когда-нибудь, может быть, она посмотрела и подумала: «Он не просто просит прощения. Он достоин быть прощённым».

Илья

Прошло почти два месяца. Ровно столько, сколько нужно, чтобы рухнуть — или стать другим.

Я не стал другим мужчиной. Я просто сбросил всё лишнее, чтобы остаться человеком.

Даша не отвечала на мои знаки внимания, но я и не ждал. Она не обязана. Я не ждал одобрения. Я просто делал, потому что не мог иначе.

Но сейчас я был готов. Сделать шаг. Настоящий. Первый. Не к ней — к тому, кем она могла бы снова меня увидеть.

Я долго думал, как. Не цветы. Не кольца. Не жалкие слова «прости». Она — не та женщина, которую можно купить или задобрить. Она — та, перед которой можно только встать открыто, без щита.

И быть готовым выслушать всё. Или ничего.

Я написал письмо.

Рукой. Чернилами. На плотной бумаге. Не для романтики. Для уважения. Каждое слово было прожито.

«Даша. Я не знаю, сколько мне ещё нужно шагов, чтобы быть достоин снова встретиться с тобой взглядом.

Но я начал.

Без ожиданий, без права на «вернись».

Просто хочу, чтобы ты знала — я есть.

И всё, что делаю теперь — не ради того, чтобы ты вернулась. А ради того, чтобы ты никогда больше не стыдилась, что любила меня.

Я забрал и втоптал твои воспоминания в грязь. И я очищу каждый шаг.

А если однажды ты согласишься просто… поговорить — я буду ждать.»

Я сложил письмо.

Запечатал.

И сам повёз в агентство. Не зашёл. Просто оставил в приёмной у Дины, сказав:

— Только ей в руки. Если она не захочет читать — пусть выбросит.

Я сел в машину. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что это было честно. По-настоящему. Без игры. Без масок.

Вечером я выключил телефон. Чтобы не ждать. Не ловить звонка. Не надеяться, как мальчишка.

Потому что это — не ход в игре. Это — первый камень в фундаменте нового мужчины. Который больше не потеряет самое главное.

***

Прошло очень много дней, и я научилась дышать полной грудью, без тяжести прошлого…

Сначала дни текли, как густой мёд: вязко, липко, тягуче. Казалось, если сесть на диван, я больше никогда не встану. Слишком много было пустоты. Не из-за него. Не из-за них. Из-за самой себя. Как будто изнутри вырезали кусок — тот, где я была женой, матерью, сестрой. Всё это сгорело. Всё.

Но потом пришло утро. Такое простое: свет через занавески, кофе, сонная Дина на пороге с ноутбуком и «Дарья Николаевна, нам нужен новый контент. Хватит, чертовой хандры, подруга». И всё. Механизм щёлкнул. Я встала. Надела костюм. И пошла строить заново.

Я снова начала вставать в шесть. Делать пробежку. Привела в порядок кабинет, пересмотрела команду. Заказала новую вывеску: «PR-маркетинг — новое имя. Новое лицо».

На работе кипела энергия. Столько всего горело в дедлайнах, что не было даже времени рыдать в подушку.

— Ты как? — спрашивала Дина, забегая с двумя кофе и пачкой документов.

— Сильная и надеюсь, что это не временное явление, — отвечала я и верила себе на шестьдесят процентов.

Вечерами было сложнее. Я наливала вино. Садилась на террасе. И слушала музыку. Иногда смотрела на выключенный телефон, думая: «Что, если?» Но быстро останавливала себя. Потому что «если» — это путь назад. А я иду вперёд.

Я встречалась с людьми. Один вечерний ужин с клиентом почти стал свиданием — но я остановила себя. Он смеялся громко, говорил уверенно, держал руку слишком близко.

— У тебя глаза будто стеклянные, — сказал он. — Ты здесь, но не здесь.

Я улыбнулась в ответ. И больше не отвечала на его сообщения. Потому что он был прав.

Один раз за это время приезжал Никита. Но звонил пару раз в неделю, постоянно. Мы пили чай, говорили о его новых проектах. Он отдалился от Анны — и слава Богу. Я не лезла. Просто слушала. Смотрела на него и молилась, чтобы эта его рана не стала гноящейся трещиной на всю жизнь.

А потом пришло письмо.

Дина передала его молча. Белый конверт. Почерк Ильи. Строгий. Ровный.

— Он просил передать лично. — Она смотрела на меня осторожно. — Выбросишь — не осужу.

Я не выбросила. Я открыла. И прочитала.

Сердце стучало, как в двадцать два, когда он впервые взял меня за руку, там в далеком прошлом, где еще были мы.

«…чтобы ты никогда больше не стыдилась, что любила меня…»

Я сидела в тишине. Не плакала. Не злилась. Просто смотрела в окно. И чувствовала: он меняется. Или хотя бы пытается.

Я не ответила.

Но впервые за два месяца в голове не было шума. Была тишина. Осмысленная. Настоящая.

В ту же ночь я проснулась от собственного сна. Мы стояли с ним на крыше. Он держал меня за руку. Молча. Без слов. Просто — был. Я проснулась с горячими слезами на щеках.